Олег Родионов проработал в команде Эрнста Мулдашева 38 лет – прошел путь от маленькой больнички в Черниковке до федерального центра. Оперировал сложнейшие случаи, спасал беременных с отслойкой сетчатки. А в 65 лет ушёл и открыл свою клинику вместе с сыном-инженером. В первой части интервью – почему госмедицина отодвигает пациента на второй план, как мечта о небе привела в офтальмологию и что он думает о лазерной коррекции вопреки позиции Мулдашева. «Мы проиграли». Что произошло с командой известной на всю Россию глазной клиники Мулдашева с уникальной технологией аллопланта – Расскажите о Вашей работе в Центре Мулдашева: как вы туда пришли и почему ушли? Олег Родионов: С Мулдашевым получилось так, что мы познакомились, когда я ещё был студентом третьего или четвёртого курса. Преподавателем анатомии у нас был Сагит Асхатович Муслимов – ближайший друг и сподвижник Эрнста Мулдашева. Кандидатская диссертация Сагита Муслимова была связана с офтальмологией, в частности с трансплантацией ткани при замещении дефектов конъюнктивы – поверхностной оболочки глазного яблока. Она обычно поражается при заболеваниях и при военных травмах, а тогда это было очень актуально. Тогда разрабатывались технологии лечения глаз после ядерного взрыва. С Сагитом Муслимовым мы проводили экспериментальную работу на кроликах: делали им соответствующие операции. И в итоге он сказал: «Сходи-ка ты посмотри, как оперирует Мулдашев, мой друг». Я и отправился смотреть, как оперирует Мулдашев, он тогда ещё работал в Уфимском НИИ глазных болезней. Любовь к микрохирургии, к работе с микроскопом у меня, наверное, тогда и появилась, потому что в мединститут я поступал с намерением стать нейрохирургом. Эта случайная встреча всё поменяла в корне. После окончания института, я узнал, что Мулдашев ушёл из Уфимского НИИ в 10-ю больницу. Распределиться мне туда было нереально – это была небольшая больничка в Черниковке, двухэтажное здание с пристроенной пятиэтажкой. Меня распределили на кафедру анатомии, где я продолжил заниматься трансплантацией тканей: испытывал различные способы консервации аллогенного биологического материала и проверял приживление трансплантатов в зависимости от способа консервации на животных. В 1986 году появилась возможность стать глазным хирургом, и я перешёл в клинику доктора Мулдашева. С тех пор я чисто глазной хирург. Я благодарен судьбе, что она забросила меня на кафедру анатомии: в эксперименте я своими глазами видел ткани под микроскопом – мы потом брали гистологические срезы, красили. Теперь я с пониманием подхожу к тому, какой трансплантат применить в той или иной ситуации, потому что знаю, как это работает. В начале мы были небольшим отделением – Республиканским центром офтальмоонкологии и пластической хирургии в 10-й больнице. Позже стали филиалом МНТК «Микрохирургия глаза» Фёдорова: производили трансплантации для клиники Фёдорова. А где-то в 1991 году мы уже стали самостоятельной клиникой – Всероссийским центром глазной пластической хирургии. В то время у нас были очень интересные работы. Мы в Союзе славились реконструктивными пластическими операциями при последствиях травм, ожогов, онкозаболеваний – именно в области орбиты и вспомогательного аппарата глаза. Тот ручеёк, который зародился в Черниковской больничке, вылился в широкую реку и превратился в федеральное государственное учреждение – Всероссийский центр глазной пластической хирургии. До последнего времени это было основным направлением деятельности центра. – Как долго Вы там проработали? – С 1986 года до 19 сентября 2024 года. Эту дату прекрасно помню. Почему ушёл? Во-первых, поменялось направление деятельности клиники. Я человек другой формации и при тех изменениях не чувствовал себя комфортно. Это не позволяло мне раскрыть мой потенциал. А потенциал есть, и у меня есть давняя мечта, которую я не успел осуществить – пересадить сетчатку. Поэтому я задумался о создании своей клиники. Когда есть цель – живёшь. Когда цель пропадает – человек умирает. Я хочу жить, и у меня есть своя цель. Исход хирургов. Почему уникальная команда врачей покинула Уфу в поисках лучших условий в Москве – Расскажите, пожалуйста, подробнее о вашей клинике. – Это сравнительно небольшая клиника, но у нас есть всё. Например, прекрасная диагностика. Я долго работал в государственной медицине, даже был заместителем генерального директора по лечебной работе, поэтому знаю, какие приборы работают хорошо, что покупать по соотношению цены и качества. Мы оснастили клинику по замкнутому циклу: человек приходит – с конъюнктивитом или с заболеванием сетчатки – и мы можем поставить окончательный диагноз и подтвердить его аппаратными методами. Клиника небольшая, но функциональная. Что касается диагностики: офтальмология – хирургическая специальность, поэтому у нас есть прекрасная операционная, оснащённая немецким микроскопом, витреотомом, автоклавами и прочим. Сегодня клиника соответствует всем современным стандартам безопасности и качества. Также очень многое зависит от людей. Я подбирал коллектив так, чтобы мог сам доверить ему свою жизнь и здоровье – как говорят хирурги, «под кого бы я лёг». Тот коллектив, который со мной работает, – люди, которым я могу доверять на 100%. Медицинская безопасность очень важна. К примеру, наши операционные сёстры: за всю жизнь я не видел, сколько реально времени уделяется санитарным нормам при подготовке операционного зала. Накануне – генеральная уборка, в день операции – уборка с антисептиками, кварцевание, плюс машина, распыляющая активный кислород. Вопросы безопасности у нас на первом месте. – А вы, Александр Олегович, тоже работаете в клинике? Расскажите о вашей роли. Александр Родионов: Я по профессии инженер, закончил нефтяной университет, проработал проектировщиком около пяти лет. Моё хобби – фотография. Когда отец ушёл на пенсию, мы решили, что не надо ему лежать дома, надо что-то делать. Пришли к решению пробовать, искать помещение, оборудование. Нашли помещение, сделали ремонт, изучали рынок оборудования в России, Америке, Европе. Получилось то, что получилось. Занимаюсь всеми организаторскими моментами: получение лицензии, оформление документов, подача в Роспотребнадзор, Санэпидемстанцию. Помогаю отцу. Сейчас жалею, что не пошёл в медицинский университет – отец мог бы меня многому научить. Но так тоже вливаюсь в медицину, мне это интересно. Уже стараюсь проводить аппаратную диагностику, если отец загружен. Программное обеспечение в организации – на мне. Олег Родионов: Добавлю два слова. Офтальмология сейчас настолько насыщена электронной техникой, что доктор без инженера может использовать аппарат лишь на 10-20-30%, а возможности прибора гораздо шире. Инженерные знания Александра и мои врачебные знания позволяют раскрыть возможности диагностических приборов на 99%. Без инженера в медицине сейчас очень сложно. Люди с медицинским образованием и инженерным мышлением успешны в офтальмологии. У меня много друзей, выдающихся офтальмологов-хирургов, они очень хорошо разбираются в технике, оборудовании, электронике, механике. У нас с Александром получился удачный тандем, хотя мы закончили разные вузы. Я человек технический, всю жизнь хотел служить в авиации. Но при медкомиссии в авиационное училище на последнем этапе меня забраковал ЛОР-врач из-за небольшого дефекта барабанной перепонки. Я был в большом трауре – мальчишка, мечтавший о небе, и в один момент всё ломается. Поступил в мединститут с горя. Был равнодушен к нефтяным специальностям, взял что-то нейтральное – медицину. Хотел уйти в Военно-медицинскую академию. Но на первом курсе попались хорошие преподаватели, я втянулся и понял, что медицина позволяет раскрыть себя и сделать доброе для людей. Работать в медицине очень тяжело – и в финансовом плане, и по моральной нагрузке, ответственность высокая. Есть и негативный момент: доктор загружен несвойственными ему задачами, много писанины, которая отодвигает пациента на второй план. Но это в госмедицине. В частной медицине акцент смещается в сторону пациента. Недавно у меня на приёме была доктор из 18-й больницы. В конце консультации она спросила: «Доктор, вы со всеми пациентами так разговариваете? Или только со мной, потому что я – коллега?» Я ответил: «Со всеми». Её это удивило, потому что в государственной медицине врач имеет лимит времени и не может поговорить с пациентом в полном объёме. Доктор на Руси всегда был ещё и психологом, и священником. Люди приходят не только рассказать о боли, но и поделиться семейными проблемами, услышать совет – как жить, чем питаться. Свободный формат позволяет врачу донести не только то, какие таблетки или капли нужны, но и как построить жизнь, чтобы не болеть и чувствовать себя социально активным. Это очень важная функция медицины. Не только механически порезал, зашил – и до свидания. Но и пообщаться, чтобы пациент понял: врач заинтересован его вылечить. Возможно, я устарел, но я такой. – С какими проблемами чаще всего обращаются к вам? (Продолжает Олег Родионов): От прыща на веке до дистрофии сетчатки. Спектр оборудования позволяет проводить широкую диагностику. Сегодня можем лечить конъюнктивит, а завтра – отслойку сетчатки. Вчера обратилась женщина: стресс на работе, резкий подъём давления, тотальная отслойка сетчатки – пять разрывов. Три крупных и два мелких. Завтра не был запланирован операционный день, но мы выйдем, подготовим операционную и будем оперировать внепланово. Клиника специализируется не только на чисто глазных заболеваниях. Катаракта или глаукома – чисто глазные заболевания, но глаз – часть организма. Мы сместили акцент на соматические заболевания, поражающие глаза. Сахарный диабет – бич XXI века. Официально 5% населения России имеют диагноз сахарного диабета. Если диабет плохо компенсирован, развивается диабетическая ретинопатия – редкая пакость. Если запустить, итог – слабовидение или слепота. Мы сориентировались на эту категорию пациентов. В штате есть терапевт, кардиолог, ищем эндокринолога. Мы хотим комплексного, междисциплинарного подхода: глаз – часть организма, заболевание глаз – сбой всего организма. Это наше кредо. Это отличает нас от многих частных клиник, которые заточены на катаракту и лазерную коррекцию – быстро и эффективно. А у нас задача – дать человеку прожить жизнь с хорошим зрением, быть социально активным, то есть иметь хорошее качество жизни. – Кстати, про лазерную коррекцию. Я слышала, Эрнст Мулдашев не очень хорошо о ней отзывается. А как вы относитесь? – Каждая эпоха имеет свой этап развития рефракционной хирургии. В восьмидесятых Святослав Фёдоров и его товарищи предложили радиальную кератотомию – «насечки». Операция имела много осложнений: при небольшой травме глаз лопался по ходу насечек. Я встречал таких пациентов. Следующий этап – фоторефракционная кератэктомия (ФРК), уже лазерная методика. Сейчас, благодаря эволюции, мы дошли до технологии Smile. Это операция на роговице, но наименее травматичная, с хорошим результатом. Делать коррекцию или нет – выбор каждого человека. Не медицинские показания, а желание и профессиональные амбиции. Например, если человек хочет быть пилотом, а у него близорукость -3, он может сделать коррекцию. В армии Израиля с восьмидесятых допускали пилотов с близорукостью, которые хорошо переносят контактные линзы. Это вопрос выбора: хочешь или не хочешь. Во второй части нашего интервью Олег Родионов поделится размышлениями об аллопланте – технологии, опередившей время, но так и не раскрывшей и десятой доли своего потенциала. А ещё мы услышим историю, которая напоминает: иногда врачебная ошибка страшнее любой болезни. Полное видео смотрите по ссылке.
