Счастливчик! Как Сагит Агиш стал башкирским классиком, а теперь почти отменен

21 мая исполняется 50 лет со дня смерти классика башкирской литературы Сагита Агиша. Он родился в 1904 году в деревне Исянгильдино Оренбургского уезда, учился в медресе «Хусаиния». Первые произведения печатал в возрасте 21 года. Публиковал сборники стихов, известность получили его рассказы и повести: «Гнедко», «Джигиты», «Турыкай», «В доме муэдзина». В 1950 году увидел свет роман Агиша «Фундамент» о жизни башкирской деревни.

Им интересовалось НКВД, и в 30-е годы он ждал, когда за ним придут. Но ему повезло, всё обошлось. Он умер в 1973 году, когда уже считался классиком башкирской литературы, и в его честь назвали улицу. Сегодня его имя почти забыто. Внучка Сагита Агиша – Гузель Агишева, известный журналист, поделилась эксклюзивными воспоминаниями о дедушке, дневники которого она много лет переводила.

«Дышать» будем вместе

С того времени как он однажды произнес: «Пойду, подышу воздухом…», а я озабоченно спросила: «А чем же я буду дышать?» – мы, не сговариваясь, решили, что отныне «дышать» будем вместе. На долгие годы я сделалась его хвостиком. Бабушка и тетя Лира, мамина сестренка, были спокойны, когда я неотступно следовала за ним: дед плохо видел и слышал, к тому же, что называется, был везде нарасхват. Стоило нам завернуть в юмористический журнал «Хэнэк», как все там приходило в движение. Я застревала возле машинисток, завороженная их ритмичным постукиванием, а взрослые подтягивались в комнату, где находился дед. Вдоволь настучавшись по клавишам, погоняв каретку, задаренная цветной копировкой, я, наконец, отрывалась от добродушных тетенек и, выйдя в пустынный, гулкий коридор, безошибочно находила нужную комнату. Это было просто: откуда доносились громкие возгласы и гомерический смех – там и он. Стоило отворить дверь, и взору представала картина: стулья, повернутые к тяжелым конторским столам, на них сидят разгоряченные мужчины, а на столе, как на подиуме, в клубах сизого дыма мой субтильный дедушка – карманный вариант мужчины, как он себя называл. Стоял, опираясь на палку, что-то рассказывал, рядом парила пепельница – кто-то услужливо беспрестанно ее подносил. Иногда дедушка закашливался, но продолжал солировать. Рядом что-то энергично булькало в стакан, и тут я вспоминала, что дома меня призывали бдить, действовать сообразно обстановке. Стоит мне сейчас сказать: «Картатай, пойдем, да?», как он мгновенно вскинется: «Конечно, бапэс, идем!». «Бапэс» означает «внучка», но мне слышалось в этом слове еще и другое, близкое по звучанию и очень уютное – «котенок».

После его решительного «идём!» никакие просьбы задержаться, рассказать что-то еще или почитать стихи уже не могли дедушку остановить. В этот момент все эти люди меня ненавидели, я это чувствовала. Так как вредное существо всегда объявлялось в самый разгар стихии и уводило героя.

Мы шли по Пушкина, Гоголя, Коммунистической, через скверик Маяковского, тут дедушка иногда притормаживал возле огромного памятника и торжественно произносил: «Здесь стоял Владимир Владимирович Маяковский. Стоял и стихи слагал по слогам». А если вдруг проезжала арба старьевщика с лошадью, то он, блестя темными глазами, начинал про лошадь: 

«Улица опрокинулась, течет по-своему… Подошел и вижу – за каплищей каплища по морде катится, прячется в шерсти…»

Меня этот малопонятный рассказ так волновал, что я просила: «Не надо!». Казалось, что дедушка и есть та лошадь. Однажды я наблюдала ее, тихо стоящую в соседнем с нами дворе, и поразилась глазам. Может, это и не лошадь вовсе, может, только обличье у нее такое…

Как-то дедушка возле своего старинного «Ундервуда» с ятями водрузил большую фотографию в паспарту. Объяснил: «Знакомый фотограф увеличил старое фото, и видишь, как хорошо получилось».

На меня смотрела женщина с напряженным лицом. На голове шаль, смоляные волосы разделены прямым пробором, руки послушно лежат на коленях. Рядом с ней мужчина в сапогах, белой косоворотке и удлиненном пиджаке, на голове тюбетейка. Лицом походил на Тукая, тот же тип – вытянутый, с высокими скулами.

– Кто это? – спросила я.

– Мои родители, – ответил он.

Знания о прадедушке мозаичные. В молодости Ишмухамет – царский офицер, потом принял духовный сан, стал муллой. У прадеда было две жены. Помню, это сообщение меня взволновало: «Как это, сразу две-е?» Дед объяснил, что младшую, образованную и неродную, он любил даже больше. Когда он сбежал из дому в Оренбург, она сразу встала на его сторону. Даже продала свое серебряное монисто с бирюзой и кораллами и деньги отдала мужу: «Для Сагита».

Ишмухамет мулла поехал в Оренбург, нашел в медресе «Хусаиния» своего сына, и состоялось примирение. Хотя сначала дед еще работал «мальчиком» в магазине, торгующем ситцем. Стоял возле дверей, звонким голосом зазывал клиентов, потом с шутками-прибаутками «вел» их до прилавка и «сдавал» тепленькими вкрадчивым продавцам. Мне всегда было жалко дедушку, когда он был «мальчиком», но я ему об этом не говорила. Только пыталась представить картинку – получалось что-то среднее между чеховским Ванькой Жуковым и оборванным татарчонком из фильма про юность Горького, когда тот еще поёт: «Город на Каме – не дойти ногами…» Правда, река была не Кама, а Тук.

Когда дед заболел тифом и ослеп, его отец, пользуясь сословными привилегиями, повез сына в Одессу к знаменитому Филатову.

– Значит, отец у тебя был хороший, добрый? – нетерпеливо спрашивала я.

На что дедушка недоуменно отмечал:

– Конечно, хороший. И мать хорошая. Все были очень хорошие.

И это меня успокаивало. А слова знаменитого доктора, что мальчик видеть все-таки не будет, я пропускала мимо ушей. Сейчас он был рядом, со мной, и видел меня даже очень неплохо.

Несмотря на хрупкость телосложения и плохое зрение, он отхватил потрясающую девушку. Она квартировала неподалеку от того места, где жил дедушка вместе с приятелями, начинающими поэтами – Али Карнаем и Баязитом Бикбаем. За миловидной зеленоглазой девушкой с пушистыми косами ухаживал Али Карнай. По представительности с ним некого было поставить рядом – высокий, красивый. «Так чем же вы ее взяли?» – как-то спросил деда мой отец. Дед, смеясь, показал на язык: «Вот этим». Уболтал.

В 30-е годы его мучили те же страхи, что и практически каждого в этой стране. Товарищей забирали, и дедушка ждал своего часа.

Кто-то написал, «куда следует», что дед носит галстук, подаренный врагом народа Баимовым. Вспомнили, что в 1927 Агиш вроде бы входил в националистическую литературную группу «Большая медведица» («Етегэн»), и что по происхождению не пролетарий, сын социально чуждого элемента. В общем, пошло-поехало.

Зрение катастрофически падало, слух тоже стал садиться. Дед был под надзором. На его уроки часто приходили непрошенные гости. Тихо входили и садились на заднюю парту. Дед их не видел. Ученики, обожавшие деда, его предупреждали: «Агай, сзади сидят!»

Однажды Исмай Гафаров, номенклатурный работник и его друг, встретил деда на улице:

– Ты чего, Сагит, форточку хотя бы на кухне не открываешь? Пусть свежий воздух идет!

С того дня, вернее, с ночи, в кухонную форточку, выходящую в темный двор, кто-то регулярно подбрасывал буханку хлеба.

Деда взяли прямо с урока. Заглянули и поманили пальцем.

– Агай, вас зовут! – сказали ученики.

Ему вручили повестку в НКВД. Туда же вскоре пришел и Гафаров:

– Ну, какой он враг? Я его всю жизнь знаю, могу поручиться. Если выйдет, что враг, сам застрелю!

Смягчил ситуацию. Деду предписали срочно ехать в Уфу – там решат, что делать.

Подвод не дали. А на дворе лютый мороз, перевалило за сорок, и до станции верст двенадцать. С двумя маленькими детьми добраться немыслимо. Весь вечер дед жег письма, дневники, книги – многие их авторы уже сидели. А ночью двое учеников постучали к нему:

– Агай, мы на лошадях! Поехали, пока темно.

Проводили его и вернулись засветло. В этот же день парней исключили из комсомола как «пособников».

В Уфе деда не посадили, сказали «иди пока», найдем, если понадобишься. И «забыли» о нем на год. Год он и бабушка были без работы. Всю свою жизнь бабушка удивлялась, как они тогда не умерли с голода.

Дед в войну часто ездил с фронтовыми бригадами. Он гордился, что вступил в партию, когда оттуда наблюдался массовый выход – это когда немцы стояли под Москвой. Как-то уехал с Башкирской кавалерийской дивизией и вдруг ночью вскочил в поезде:

– У меня дочь сильно заболела.

– Откуда знаешь? Ты же не мог весточку получить? – спросил Ахнаф Харис.

– Я сон видел, – ответил дед.

– Ты что, будучи коммунистом, веришь в сны? – изумился тот.

Но дед метался и на очередное увещевание Хариса «не обращать внимания», сказал:

– Запиши дату.

Тот записал месяц, день и час.

Вернулся дедушка с фронта сначала в Уфу, к сестре своей жены. Мама вспоминала, как они с ее двоюродным братом Наилем бегали во дворе на Зенцова, 14 и вдруг увидели дедушку с вещмешком.

– Папа! – радостно завопила мама, а дед, которого жизнь научила опасаться сюрпризов, озабоченно спросил:

– Ты почему здесь, а не в Саитбабе?

– Так я же сильно болела, лежала в больнице. Меня из Саитбабы тетя Нафиса Киекбаева привезла.

Дед схватил дочь за руку:

– Пошли!

И они прямиком направились к Харису.

– Ну-ка, – сказал дед, – вытащи свою запись!

Все совпало: и день, и час.

****

В доме бабушки и дедушки запретных тем не было. Даже столь щекотливое понятие, как «нацвопрос», толковалось шутливо и легко. Как-то мама, придя с чьих-то похорон, сказала деду:

– Пап, представляешь, стоим мы у гроба, а Бибинур говорит: «Сагитовна, ведь и у меня огромное несчастье… Брат женился на татарке!..»

Лицо деда приняло неожиданно такое изумленное выражение, как если бы вошла тень отца Гамлета.

– Ты слышала, Фардана?! – почти азартно воскликнул он.

– Мало ли на свете дураков, – спокойно отозвалась бабушка.

Сагит и Фардана Агишевы,1929 г.

Но я, чувствуя, что деда можно раскрутить, уже подхватила тему:

– А чем татары отличаются от башкир?

– Да ничем, – начал было дед, но бабушка его неожиданно опередила:

– Татары, во всяком случае, уж покультурней будут! Подразумевалось – «чем эти ВАШИ Бибинуры».

Довольный дед, впадая в актерство, изумился:

– Это почему же?

– Да потому хотя бы, что вся башкирская культура, и литература в частности, вышли из татарской… Что у вас своего-то?

– Скажешь, у вас Тукай, да? – подзадоривал дед.

Это «у вас» означало переход на личности, страсти крепчали. Но бабушка невозмутимо продолжала:

– Не только Тукай и Такташ, но и Шайхзада Бабич, и Мажит Гафури, и Галимжан Ибрагимов...

– Зато все татары прижимистые, – подмигнул мне дед. – Гость к татарину приедет, он курицу зарежет. А к башкиру придешь – он барана зарежет!

– Может, и зарежет. И расставит по всему столу куски мяса в тарелках. А рядом – карамель «подушечки». А татарская жена кожицу курицы отслоит от мяса, туда взбитых яиц зальет – ей ради гостя времени не жалко. И пельменей налепит мелких, с ноготь, и чак-чак такой же мелкий…

Бабушкины слова звучали уже уверенно и громко, как победоносное крещендо в «нацвопросе». Но дедушка не сдавался:

– Как-то жена нашего соседа Даут бабая сказала: «Даут, и зачем ты ругаешь этих несчастных татар! Вот ведь и собака родилась, совсем не желая быть собакой…

– Хватит! – сердито сказала бабушка. – Я эту галиматью слушать не желаю. Еще и ребенку голову засорять!

– А что ребенок, думаешь, шуток не понимает? – примиренчески сказал дед. И тихо добавил. – Это же наш ребенок… А тебя, Фардана, я страшно люблю… хотя ты и татарка!

Бабушка усилием воли подавила улыбку. А дед тут же обратился ко мне:

– Ты знаешь, как переводится с арабского «фардана»? Единственный экземпляр! Это тебе не баран чихнул!

В нашем дворе жила писательница Зайнаб Биишева, которую все побаивались. Абсолютно все. И надо же такому случиться, председателем юбилейной комиссии – приближалось ее 60-летие – избрали Сагита Агиша. Тебе ничего и делать-то не придется, сказали ему, только открыть торжественный вечер, обозначить вехи ее творчества, сказать, что была одной из первых. Вот, это, принципиально: одной из первых. Она уже вентилировала этот посыл.

Дедушка в дневнике записал: «Никогда я не скажу в угоду ей, что она пришла в литературу раньше Катибы Киньябулатовой, как она трезвонит на каждом углу. И что ее литературный стаж составляет сорок лет. Тогда уж нужно увеличить и стаж Афзала Тагирова, и Мажита Гафури…». Короче, стал дедушка обдумывать, как можно обойти острые углы, заранее зная, что при любом раскладе матрона будет недовольна <…>.

Лет через двадцать после дедушкиной смерти я была у Зайнаб Биишевой в гостях. Случилось это так. Зазвонил телефон, и только я успела сказать «алло», сердитый голос, который невозможно не узнать, вдруг спросил:

– Ты что, Государственную премию получила?

– Почему? – спросила я, уверенная, что это «фирменный» ее прикол.

– Да вот кто-то мне сказал, что в «Правде» напечатали…

– А-а, – отлегло от сердца, когда я поняла, что это не подвох, – премию Союза журналистов СССР.

– Это за что же? – недружелюбно спросила она.

– За публикации о сталинских репрессиях.

– И где выходило?

– В «Комсомольской правде», я же там работаю, – не без гордости сообщила я.

– Не читаю я ваших газет. Потому что вы пишете, а ничего не знаете. Вот наш Газим Шафиков тоже как кролик каждый день что-нибудь на эту тему выдает. Такую чушь пишет. О Хадии Давлетшиной понаписал, не знай что. А ты ведь могла бы и зайти…

– Спасибо, конечно, – начала было я.

– Причем здесь «спасибо»? – вскипела она. – Ты правду хочешь знать или нет? Тогда же мы с твоим дедушкой в этом деле разбирались. Нас сначала уполномочили, выбрали в состав комиссии. Вот я не расскажу – так никто и не расскажет…

И я побежала в соседний подъезд.

По рассказу Зайнаб апы Биишевой выходило, что Гайнан Амири, на хранение которому репрессированная Давлетшина отдала рукописи, издал их после ее смерти как свою собственную книгу. Но раскрутить дело до конца не удалось, так как свидетели были слабоваты, а полуграмотную мать Хадии сочли лицом заинтересованным. К тому же Амири нашел могущественную поддержку в лице другого писателя, самого титулованного и неприкасаемого. Что им, Агишу с Биишевой, велено было в итоге разбирательство прекратить. Тут Зайнаб апа стала нападать на татар, которые совсем задавили башкир, особенно в союзе писателей. И сказала неожиданно:

– Агиш тоже продался татарам: дружил всегда с ними, я его за это критиковала. И женился на татарке, будто своих нет.

****

Время от времени мы с дедом ездили на дачу. В электричке всегда много народу, и я всегда за деда боялась, вдруг его толкнут нечаянно. Но обычно ему уступали место, все-таки он с палкой, да и узнавали многие. Не любила я только, когда в электричке встречался кто-нибудь знакомый – дедушка говорил громко, привлекая внимание, многие невольно вслушивались и, кажется, не всегда его понимали. Так, однажды уступившей ему место женщине он вдруг сказал, что на самом деле палка ему нужна только для декорации, некоторые доверчивые люди, мол, на это попадаются, а так он здоров как бык.

– И не стыдно? – вдруг спросила женщина.

– Очень стыдно, – сокрушенно произнес дед.

Зачем он все это проделывал, я не понимала, а всех этих противных теток считала своими врагами.

– Сагит, и ты на дачу? – спросил высокий, сухопарый человек в тюбетейке.

Это был поэт Сайфи Кудаш, значит, беседа пойдет в понятном им обоим русле, и никто в разговор встревать не будет.

– Да, решили вот съездить. Как вы, агай?

– Ой, и не спрашивай, – слабым, идущим откуда-то из желудка голосом, ответил Сайфи агай. – Давление. Вчера было очень плохо, думал, умру, приходила моя старшая дочь, сделала укол….

– Что вы говорите? – дед потрясенно мотнул головой и сидел пару секунд со скорбным лицом.

Сайфи Кудаш с вдохновенной подробностью живописал свои болячки.

– Надо же, – вставлял дед время от времени, и я уже начинала беспокоиться, как бы старик ни раскусил его.

– Ну а ты как? – наконец спросил Сайфи агай из вежливости.

– Я? Здоров как бык! Сам себе удивляюсь.

При этих словах какая-то мордатая тетка весело обернулась на деда.

– Тебе хорошо… – бесцветно промямлил Кудаш.

– Да я счастливчик! Я думаю так: если бы не слепота, глухота и три инфаркта, я, наверно, был бы самым здоровым человеком на свете!

****

Дедушка был живчик. Садился в кресло, тут же закуривал и закашливался, сидел в синих клубах дыма и, шевеля пальцами, пытался сосчитать, сколько же сегодня выкурил. Потом вдруг вскидывался и приникал к огромному приемнику, который всегда вещал на предельной громкости – на всю комнату, на весь подъезд, на весь двор… Звук у него был глухой, и говорил он, будто закашливаясь, совсем как дедушка.

А как дедушка работал? Разве так должны работать писатели? Они должны чиркать рукописи до черноты, рвать их в неистовстве или сжигать. А дедушка почти все время гулял по улицам. Порой останавливался и, подняв палку к небу, произносил громко, нараспев: «Алла сакласын!» (Боже сохрани!), – и тут же, прищурив подслеповатые глаза, бросал кому-то вдогонку: «Очень здравствуйте!» Опять ходил и ходил по улицам. Слегка раскачиваясь, уловив какой-то ритм, по-балетному выворачивая стопы.

Приходил домой молчаливый, долго пристраивал палку в угол и шел к себе. Ступал тихо, совсем бесшумно, как кошка – словно боялся расплескать свои мысли. Опять ходил вокруг круглого стола, который, казалось, и был, как глобус, установлен в центре его вселенной специально: чтоб ходить, ходить, ходить пока не поймаешь ритм, мелодию слова. Потом молча садился за стол и писал. Не видя, что пишет. Записывал для бабушки. Строчка наезжала на строчку. Он пытался подносить лист к лампе в определенном ракурсе, чтоб увидеть или, скорее, угадать последнее слово, на котором прервался. Не видел и продолжал дальше. Его нельзя было в этот миг тревожить. Он держал в голове строй повествования, писал как бы виртуально. Надо было все продумать, проговорить, проинтонировать, сесть и записать в один присест. Но если его в этот момент кто-то тревожил, он никогда не говорил, что вот, мол, помешали…

Не могу не подивиться тому, как практически незрячий и глухой человек пытался реализоваться, как мог оставаться таким добросердечным, таким оптимистичным, и быть совсем не завистливым! Как умел радоваться чужому успеху, восторгаться чужим талантом. Прощал за талант и дурной характер, и личные обиды. Редчайший дар.

За свою журналистскую жизнь я была знакома со многими большими, признанными писателями. С некоторыми из них общалась неформально в течение многих лет. И ни у кого не встретила этого дара.

****

P. S.

Тридцать четыре года спустя среди бумажных отвалов его архива я случайно нашла шесть записных книжек. Оказалось, его дневники. Он вел их с педантичной аккуратностью с 1966-го по 71-й. И еще один выбивающийся из хронологии год, 1958, посвящен мне, двухлетней. Я тогда сильно болела, а дед, оказывается, жутко переживал. Мама взялась перевести их с башкирского. И кое-что перевела. Записки я взяла с собой, в ФРГ. Здесь под ритмичные удары колокола, летящие с морозным воздухом прямо с горы, и читала их. Понемногу, смакуя, как хороший коньяк. Почитаю, похожу, повспоминаю – и на воздух! Совсем как он сам когда-то. Понимала, что редкий это документ, поскольку писан для внутреннего пользования, не на публику.

Близилось 100-летие деда. Решила предложить Союзу писателей РБ издать дневники. Они проявили интерес.

А потом началось… Разница во времени между Уфой и Нюрнбергом четыре часа. Я вставала в полшестого утра, чтобы к шести приехать на велосипеде на физфак Нюрнбергского университета к мужу, когда факультет еще закрыт. Он давал мне свой электронный пропуск – телефонов мобильных еще не было. И звонила я раз эдак даже не сосчитать сколько… Чек на 1428 евро хранила долго, поскольку в Германии все бумаги надо хранить долго. Разговора так и не получилось, потому что «Он (председатель СП) еще не пришел; он куда-то вышел; у него люди; его вызвали… Секретарше было наплевать, откуда я звоню. В итоге я записала текст дневника на диск, прилетела в Уфу и за 2 тысячи евро издала одну тетрадку – «И птицы никуда не улетят». Это слова Тукая. Несколько сотен экземпляров подарила сельским библиотекам Башкирии. Журнал «Дружба Народов» опубликовал из этой книжки куски, так как незабвенный Лев Аннинский сказал, что документа такой искренности он давно не читал.