Пруфы.рф поговорили с политологом Сергеем Лаврентьевым. Это был очень интересный экскурс в историю становления Башкортостана, начиная с добровольного присоединения к России и до современного этапа развития. Также мы затронули очень важную тему, которая, как бы то ни было, иногда возникает в информационном поле – сепаратизм. Нам пояснили, почему в Башкортостане ни о каком сепаратизме речи и быть не может. – Сергей Николаевич, как вы оцениваете роль советской власти в контексте становления современного Башкортостана? – Эта роль неоценима. С момента образования башкирской автономии, которая была признана советской властью и Лениным. Было заключено соответствующее соглашение. Ахмет-Заки Валиди и его соратники, которые участвовали в заключении этого договора, поддерживали это начинание. Была образована местная власть, министерства, ведомства. Республика состоялась. Здесь начали создавать национальные кадры, появились школы, существенно развивалось образование. Была даже дискуссия о том, какой диалект башкирского языка сделать государственным языком. Это уже элемент серьезной национальной политики, это часть государственности Башкортостана, потому что у автономии должен быть государственный язык. В довоенное время башкирский язык даже изучали в вузах. – Подготовка национальных кадров – коренизация. – Национальные кадры привлекали на работу в органы советской власти, проводилась серьезная работа. Здесь создавалась промышленность. До Великой отечественной войны она создавалась исходя из местных возможностей и ресурсов. – Что было до войны? – Нефть. В Башкирии нашли нефть. Это был величайший рывок – Башкирия стала «вторым Баку». Но этим занималась вся страна, поскольку своих нефтяников в республике не было. Также до войны республика была аграрным регионом. Когда началась война, Башкирия приняла промышленность со всей России. И не только России: академия наук Украины базировалась в Уфе, театры, в том числе, Украины базировались в Уфе. Наш авиационный институт – из Рыбинска. Мощнейшее предприятие УМПО – из Рыбинска. Это авиационные моторы. В Башкирии было большое количество госпиталей, где раненые поправляли здоровье. Аэроклуб уфимский – из него вышли десятки летчиков, ставших героями Советского Союза. Школа Коминтерна базировалась в Кушнаренково (поселок близ Уфы). Исполком Коминтерна же базировался в Уфе. В послевоенное время в Башкирии мощно использовали «второй Баку». Это строительство нефтеперерабатывающих заводов. Заводы, которые были эвакуированы в Башкирию, не разобрали и не увезли обратно, они остались здесь. После этого появился город Салават, появился «Салаватнефтеоргсинтез». В Стерлитамаке, где раньше была всего лишь соляная пристань, развилась нефтехимия. – То есть вся промышленная экономическая мощь Башкортостана началась с тех предприятий, которые были эвакуированы в республику и остались здесь? – Именно. Надо сказать, что местное население абсолютно толерантно относилось к приезжим, принимало их. Кстати, по основному национальному составу Башкортостан – это треугольник: башкиры, татары и русские. В геометрии это самая устойчивая фигура. Если кто-то начинает задирать голову, например, башкиры требовать чего-то дополнительного, тут же татары с русскими скажут: «Нет, не пойдет так». Если татары начнут одеяло на себя тянуть, то уже башкиры с русскими скажут им: «Чепухой не занимайтесь, мы здесь все давно живем и хорошо друг к другу относимся». Этот треугольник – надежнейшая фигура. – Как развивалась Башкирия после войны? – Башкирия была в некоторым смысле перенасыщена «нефтянкой». Но Мидхат Шакиров добивался этого и понимал, что нефтяное строительство − это строительство не только самого производства. Это еще и жилье, социальная инфраструктура, образование. Нефтяной университет УГНТУ – это эвакуированный в Уфу в октябре 1941 года Московский нефтяной институт имени академика И.М. Губкина. Сегодня это один из самых качественных вузов страны, который готовит нефтяников. Благодаря нашим кадрам, были построены и развивались газодобыча и газопроводы в Средней Азии, Тюмень начала осваиваться нашими башкортостанскими нефтяниками. В Уфе до войны проживали, ну, от силы, тысяч 150 человек. Но уже в 1970-е годы столица перевалила за миллионный рубеж по населению города. Это произошло в том числе благодаря объединению с городом Черниковск, присоединению Демы. В Уфе после войны было мощное жилищное строительство. Проспект Октября нынешний – там было картофельное поле. Железная дорога через Уфу, которую построили еще при царе, была мощным импульсом для развития города и всей страны, всего Востока. То же касается автомобильных дорог, Оренбургского тракта. Благодаря динамичному развитию Уфа стала первым городом, где начались экологические процессы, в том числе и протесты. Все помнят фенольную катастрофу 1989 года, когда люди вышли на улицу. Это был первый опыт, когда власть столкнулась с мощным народным движением. Была «зеленая цепочка», когда люди, взявшись за руки, протянулись от нефтяных заводов до дома правительства Башкирии. Такого не было нигде и никогда до этого. Власть в республике услышала народ и овладела экологической риторикой. Это было при Муртазе Губайдулловиче Рахимове. Он ведь сам нефтяник и понимал, насколько это все опасные производства с точки зрения экологии. Благодаря его пониманию много внимания стало уделяться анализу, контролю, созданию экологически безопасных производств. – Перейдем к современности. Президент Татарстана Минтимер Шаймиев не подписывал договор с Россией. Подписал Муртаза Рахимов, за ним потянулись остальные. Как вы оцениваете это соглашение в контексте развития Башкортостана? – Шаймиев так и не подписал. В это реформенное время страна перестраивалась, переходила на новые рельсы. Стали сравнивать, играть мускулами. Например, вклад Башкирии в общесоюзную копилку гораздо больше прибалтийских республик, Грузии, Молдавии. Почему Грузия пьет свое вино, закусывая нашим мясом, а у нас ничего нет? Возникла дискуссия о поднятии статуса, − мол, мы давно переросли статус автономной республики. Мы как республика не могли не подписать этот договор. Факт торга был. Но это факт политической борьбы за повышение статуса, за большее уважение. В подоплеке какого-то сепаратизма там вообще не было. Башкиры всегда выбирают свой собственный путь. И здесь он тоже был – очень практичный, прагматичный. «Сепаратизм? Не занимайтесь чепухой!» – Что такое сепаратизм и есть ли он в современном Башкортостане? – Сепаратизм – это скорее некие страхи у федеральных чиновников. Для них само слово «сепаратизм» страшно. Он использовался в политической борьбе федеральных элит. Его в свое время активно использовал Борис Ельцин: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». Но он так говорил, чтобы подавить своих оппонентов. При этом Ельцин прекрасно понимал, что за этим ничего серьезного не стоит. В то же время региональные элиты, чтобы получить власть в регионе, боролись между собой. Они использовали термины «национализм» и «сепаратизм», чтобы бросить тень на своего противника. Реально никакого сепаратизма нет. – Сепаратизм – это попытка объявить независимость Башкортостана? – Терминологически да, но этого не было. Сепаратизм – это как воробей: вылетело слово, и теперь не поймаешь. И стали его гонять то в одну сторону, то в другую – не надо так делать. Среди простых людей никаких сепаратистских настроений нет. – Даже на низовом уровне, если сделать замеры, этого тоже нет? – Не думаю. Если говорить о событиях в Зауралье, то, скорее всего, здесь мы имеем дело с ощущением несправедливости. Взять зарплату учителей в Москве и Санкт-Петербурге: она гораздо выше, чем в регионах. Это приводит к тому, что известные талантливые учителя, которые могли бы работать у себя, сеять разумное, доброе, вечное, уезжают туда. Ощущение несправедливости – это понимание должного: так не должно быть. Это ведь одна и та же работа – нужная, важная. И никто не возражает, если такую же зарплату учителям будут платить в регионах. Это и врачей касается. Поэтому, я считаю, что в основе так называемого «сепаратизма» лежит фактическая несправедливость, неравноправное положение регионов. Даже сегодня. Нам, честно говоря, обижаться не на что. У нас нефтедобывающий, нефтеперерабатывающий регион, один из ведущих в России. Но и мы проигрываем столицам. Разве они там самые умные? Это просто несправедливо. Когда важнейший ресурс – талантливые умные головы изымается из регионов. А что делать? Создавать условия в регионах, тогда даже о псевдосепаратизме не будет идти речи. – А Муртаза Губайдуллович Рахимов, будучи первым президентом Башкортостана и настоящим государственником, который резко отрицательно относился к подобным проявлениям, что он говорил? Он говорил просто: чепухой не занимайтесь. Нефтянка, где он работал, абсолютно интернациональная среда. Там были и есть, что называется, все. Он общался легко со всеми. И даже когда кто-то ставил перед ним жесткие вопросы, он отвечал просто: «Ну и что, что ты башкир, что теперь? Кто за тебя забор будет ремонтировать?» Для него главный критерий был такой – может человек работать или нет, поскольку он сам всю жизнь работал. – Он говорил, что сепаратизм у нас невозможен, поскольку мы находимся в самом сердце России, мы настолько интегрированы во все процессы. – Это всегда так было. Прежде всего, до 16 века у Башкирии была своя история. Когда при Иване Грозном Россия пошла на Восток, было два пути. Это «Казанский путь», через взятие штурмом Казани, и второй путь – «Башкирский», через добровольное вхождение спустя четыре года. И после этого все остальные шли по этому мирному пути. Таков был приоритетный путь развития России на Восток. В 1556 году был подписан договор о вхождении и уже менее чем через 50 лет башкиры в ополчении Минина и Пожарского изгоняли поляков. О каком сепаратизме может идти речь? – Даже восстания останавливали, когда были войны, и шли изгонять врага и охранять границы России. – Это было почти всегда так. Восстаний было не так уж и много, и практически все они были из-за несправедливости – за восстановление того, что было обещано Иваном Грозным. А когда надо защитить Россию, башкиры всегда были впереди, начиная со «Смутного времени». Они участвовали в Северной войне, в войне 1812 года, входили в Париж. И даже когда большевики взяли власть в стране, Башкирия, будучи частью национального демократического движения, провозгласила автономию, а не независимость: башкиры не видели себя вне рамок России. – Тогда появился Ахмет-Заки Валиди. – Не только он, конечно, но много других интересных исторических персонажей – Халиков, Манатов. – Я к тому, что Заки Валиди сейчас используют как флаг независимости разного рода экстремисты, террористы и иностранные агенты типа Рустама Габбасова*. А ведь Заки Валиди не был сепаратистом, он не видел себя и республику вне России. – Все так. Башкирия, повторю, была частью общероссийского демократического движения. А попытки посеять смуту были всегда – и тогда, и сейчас. – Насколько сильно влияние условных Габбасовых* на глубинный народ? – Они не понимают исторического момента, где находится Башкортостан. Где он собирается создавать независимый Башкортостан? Республика не находится в каком-то безвоздушном пространстве. Это тысячи связей, зависимостей – экономических, человеческих. Куда они все это денут? Народ видит, что это скоморохи, ряженые. Они устраивают цирк. Пусть делают это столько, сколько им угодно. * Минюстом России признан иностранным агентом, Росфинмониторингом внесен в список экстремистов и террористов.
