Что осталось от Уфы в человеке, который стал символом другого мира

I. Ле-Бурже, 16 июня 1961 года

Утром 16 июня 1961 года в парижском аэропорту Ле-Бурже труппа Кировского театра уже прошла регистрацию на рейс в Лондон. Гастроли шли блестяще. Двадцатитрёхлетний Нуреев стал главной сенсацией сезона — французские критики писали о нём как о явлении природы, а не человека. Посадка. Трап. И тут директор театра подозвал его в сторону и сообщил: в Лондон не летите. Летите в Москву. Срочный вызов. Концерт в Кремле.

Нуреев понял: это конец зарубежных гастролей. За ним следили с начала поездки — он слишком свободно общался с французами, слишком поздно возвращался, слишком откровенно не скрывал, что Париж ему нравится больше, чем должен нравиться советскому гражданину. КГБ составил рапорт. Решение было принято.

Его подруга, французская миллионерша Клара Сент, пришла провожать. Она обняла его на прощание и прошептала на ухо: «Подойди к тем двум полицейским и скажи, что хочешь остаться».

Нуреев думал секунды. Потом подошёл.

Председатель КГБ Александр Шелепин через три дня писал в ЦК КПСС: «Докладываю, что 16 июня 1961 года в Париже изменил Родине Нуриев Рудольф Хаметович, 1938 года рождения, холост, татарин, беспартийный, артист балета Ленинградского театра». Слово «татарин» в официальном советском документе стояло там, где в другое время и в другом месте могло бы стоять — «башкир». Это различие не меньше, чем прыжок через границу, говорит о том, кем он был для государства: человеком без точной принадлежности, которого нужно классифицировать и контролировать.

· · ·

II. Уфа. Барак на улице Зенцова

Отец — политрук Хамит Нуреев — вернулся с войны изменившимся. Бил. «Все жили в крайней бедности, но семья Нуриевых была беднее всех», — вспоминали соседи. Мальчишкой Рудик ходил босиком, зимой донашивал чужие вещи. Из еды — картошка, из развлечений — улица.

Башкирская Уфа конца сороковых — город, только начинавший приходить в себя после войны. Эвакуированные заводы, переполненные коммуналки, карточки. Танец в этом мире был категорией из другой вселенной.

Разрыв между двумя этими моментами — семнадцать лет. Но разрыв между двумя этими мирами — куда больше. И именно этот зазор Нуреев перепрыгнул: сначала метафорически, в танце, потом буквально — в аэропорту.

· · ·

III. Лотерейный билет

Сцены из первого действия балета «Журавлиная песнь» Л. Степанова

«Всё, что я видел там, уводило меня из убогого мира и возносило прямо на небеса. Как только я вступил в это волшебное место, почувствовал, что покинул реальный мир»

— Рудольф Нуреев, из автобиографии

Башкирский балет. Именно он — а не Чайковский, не Петипа, не Вагановская школа — стал первым, что Нуреев увидел в театре. «Журавлиная песнь» — спектакль, поставленный по башкирской народной легенде, с национальными мотивами в музыке и хореографии. Мальчик из татаро-башкирской семьи в послевоенной Уфе смотрел на сцену и понимал, что это — его.

После этого вечера он записался в кружок народного танца при Доме пионеров. Учительница Удальцова занималась с ним бесплатно — видела что-то, что другие ещё не видели. Потом были уфимские педагоги, потом — попытка поступить в Ленинград, отказ из-за возраста, повторная попытка в семнадцать лет, успех.

Башкирский государственный театр оперы и балета в Уфе — здание, где шестилетний Нуреев впервые увидел балет. Сегодня здесь проходит ежегодный Нуреевский фестиваль.

· · ·

IV. Что Уфа дала — и чего не дала

После побега он не возвращался в СССР двадцать шесть лет. Заочный суд приговорил его к семи годам заключения за измену Родине. КГБ разрабатывал планы принудительного возвращения — через похищение или вербовку через близких. Мать он видел редко и только за рубежом, когда советские власти давали ей разрешение на выезд — что случалось не часто и явно использовалось как рычаг давления на него.

На Западе он стал тем, кем не мог стать в СССР: не только первым танцовщиком, но и хореографом, художественным руководителем Парижской оперы, человеком с абсолютной творческой и личной свободой. Его называли «Чингисханом балета» — за техническое совершенство и за темперамент, который не поддавался никакой дисциплине, кроме собственной.

Что из Уфы осталось в этом человеке — вопрос, на который нет документального ответа. Нуреев не был склонен к ностальгическим интервью о башкирских корнях. Он вообще не любил говорить о детстве — слишком бедном, слишком болезненном. Но несколько вещей прослеживаются.

Первое — физическая выносливость. Человек, выросший в холодном бараке, привыкший к лишениям, обладал телесной устойчивостью, которую отмечали все педагоги. В Вагановском училище он брал уроки с такой интенсивностью, что преподаватели просили его отдыхать — он отказывался. Это не характер богатого мальчика.

Второе — отношение к деньгам. Он зарабатывал огромные гонорары и тратил их с такой же скоростью: острова, замки, ковры, картины. Люди, знавшие его близко, говорили, что он физически не мог терпеть бедности рядом с собой — в любом её проявлении. «Я пообещал себе никогда не возвращаться в бедность», — сказал он однажды в интервью. Уфа сидела в нём именно так: как то, от чего нужно бежать как можно дальше.

Третье — и, пожалуй, самое сложное — это первый спектакль. Башкирский балет в шесть лет. Нуреев стал одним из крупнейших пропагандистов классического западного танца — он ставил Петипа, Мариуса, Сен-Санса. Но первым импульсом была другая традиция. И эта традиция тоже сформировала его понимание того, чем вообще должен быть танец: чем-то, что «выносит из убогого мира».

· · ·

V. Возвращение, которое опоздало

В 1987 году — через двадцать шесть лет после побега — советские власти разрешили ему приехать в Ленинград. Мать умирала. Он приехал, провёл с ней несколько дней и уехал обратно. Публично в Уфу он так и не вернулся.

В 1992 году, уже тяжело больной — СПИД был диагностирован в 1984-м, но он скрывал это до последнего — Нуреев приехал в Казань дирижировать балетами на Нуреевском фестивале. Это было его последним появлением в постсоветском пространстве. До Уфы — пятьсот километров. Он не поехал.

Умер он 6 января 1993 года в Париже. Ему было пятьдесят четыре года.

В Уфе его именем названы хореографический колледж, ежегодный Международный фестиваль балетного искусства и улица в районе Глумилино. На сцене Башкирского театра оперы и балета — того самого, где шестилетний мальчик смотрел «Журавлиную песнь» — каждый год проходит фестиваль его имени.

· · ·

Он не вернулся. Но именно отсюда — из деревянного барака, из лотерейного билета, из первого прикосновения к сцене, которая пахла пылью и чем-то невозможным, — начался прыжок, который весь мир потом назовёт «прыжком в свободу». Только сам Нуреев знал, что это был не прыжок от чего-то. Это был прыжок к тому, что он увидел в шесть лет в Уфе — и с тех пор больше не мог не видеть.