«Пока все бездушные не понесут наказание, я не успокоюсь». Крик души матери ребенка, погибшего в башкирском интернате

– Как я понимаю, вы не согласились с теми выводами, которые были сделаны по поводу смерти в результате первой экспертизы. Вы начали обращаться в правоохранительные органы, и, соответственно, с этого уже начинается вторая половина нашей истории.

Наверное, здесь, Нияз, будет правильнее говорить с вами, всё-таки есть определённые юридические моменты. Давайте прямо в хронологическом порядке расскажете, что дальше началось? Вот смерть, вот убитая горем мать обнаружила нестыковки. Начала писать заявление. Что дальше?

Нияз Мансуров, адвокат: – Хотелось бы обратить внимание на фотографию, где мальчик в костюме и со странгуляционной бороздой. Здесь вот невооружённым взглядом эта борозда видна. Когда я учился в юридическом институте, у нас преподаватель-криминалист всегда говорил – если имеется странгуляционная борозда, то это признак того, что смерть наступила в результате преступления. Эксперту необходимо определить, была ли это насильственная смерть. Именно от этого заключения будет зависеть дальнейший ход расследования.

А перед этим работает следственная группа. Она изымает какие-то предметы после осмотра с места происшествия. Шприцы, если делались уколы, чтобы реанимировать этого ребёнка. Отмечается, какие имеются телесные повреждения. Это всё описывает следователь в ходе осмотра – потом передаёт тело уже патологоанатому. Патологоанатом делает вскрытие. Если имеются какие-то признаки насильственной смерти он обязательно это отражает в своём заключении.

Что мы видим из заключений, которое сделал патологоанатом Тимашев в Октябрьском? В экспертизе указана недостаточность нескольких органов. А про странгуляционную борозду он отмечает лишь в описательной части. Также он пишет, что имеются телесные повреждения на лице, в затылочной части и на голове.

Однако в заключении он пишет, что умер ребёнок всё-таки не от удушья, не от этих телесных повреждений, а от недостаточности нескольких органов. Также имеется заключение гистолога Назмиевой, которая восемь кусочков кожи исследовала. Ну и пришла к выводу, что борозды нет.

Когда у Тимашева спросили в ходе судебного допроса, какую часть кожи вы отрезали для того, чтобы отправить на гистологию к Назмиевой, он показал, что именно ту часть кожи, где имеется борозда. Когда же в Уфе мы в Орджоникидзевском районном суде на выездном судебном заседании допрашивали гистолога Назмиеву, она пояснила, что если бы ей Тимашев именно вот с этой борозды, как указано на фотографии, отправил именно эту часть кожи, она бы со стопроцентной вероятностью указала бы, что это была странгуляционная борозда.

– Прижизненная?

– Прижизненная, да. Однако она этого сделать не могла, потому что на тех кусках кожи этого нету.

– Первая экспертиза показывает, что смерть ненасильственная. Следком выносит постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Соответственно, это постановление дальше оспаривается. Как всё шло по хронологии? Расскажите.

Райса Гайфуллина: – Давайте я лучше об этом скажу, потому что у меня был тогда другой адвокат, Исмагилов Радик Вакилович. После того, как я приехала домой, прошло десять дней. Никаких звонков, ничего. Я звоню в Следственный отдел города Туймазы. Они мне говорят: «Ну, ещё нет заключения эксперта, ждём».

Время шло, и я решила написать запросы в туймазинскую прокуратуру, в Следственный отдел и параллельно в республиканское управление. Приложила все фотографии. Ответа нет.

Ждём. Вынуждена была обратиться к адвокату Исмагилову. Ну, что делать? Ответа нет. Звоним в Следственный комитет, спрашиваем следователя Гаянова. Он говорит: «Ну, ждём, ждём». Мол, скоро пригласим вас. Никто не приглашает. 6 апреля мы, никому не сказав, с Исмагиловым поехали в Туймазы.

Я никогда не забуду тот момент, когда мы приехали в Следственный комитет Туймазинского района и в прокуратуру. Нас в здание не пускали, мы простояли по полчаса около каждого ведомства. Зашли только с помощью курьеров. Это было в рабочее время.

И, когда уже зашли, увидели, что все на своих местах, вместе со своими руководителями, вместе с прокурором. Вот. Они были ошарашены, видимо, что мы приехали и не знали, что делать, закрылись и сидели, нас просто не пускали.

Тем не менее, мы зашли в Следственный комитет. Этот Гаянов вообще ничего не мог сказать. Он мне сказал, что нас не хотел вообще в кабинет пускать. Стоял около порога (длинный коридор у них там), а мы с лестницы поднимались. И он там, с конца коридора, кричал: «Зачем вы сюда приехали? Все ваши документы в Уфе, здесь ничего нет»

Мы обалдели. Я говорю: «А вы, вообще, в кабинет нас не хотите пригласить? Почему вы здесь, в коридоре, кричите об этом?» Зашли в кабинет, естественно, толку нет, мы ушли оттуда. А что он вообще тогда ответил? Только сказал, что все документы и материалы – в Уфе.

– А выводы какие-то он сделал по материалам?

– Он вообще ничего нам не сказал. Он так и говорил: «Я ничего не знаю…»

– Так он – процессуальное лицо. Следователь должен принимать решение.

– Он сказал, что я решение не принимал, все материалы в Уфе.

Нияз Мансуров, адвокат: – Он вынес решение. Он прекрасно знал, что происходит. Видимо, не нашёл в себе силы извиниться перед матерью и обманул.

– Потом мы пошли в прокуратуру. Опять нас не пускают. Опять мы зашли с курьером, который им почту принёс. Тоже полчаса простояли под дверью. Заходим вместе с прокурором – все сидят на месте, все работают.

Зашли к прокурору района. Объяснили, что нам нужно ознакомиться с материалами поднадзорной проверки по поводу гибели моего ребёнка. Он нас послал к своему помощнику, фамилию его не помню. Он очень грубо со мной разговаривал. Вы зачем приехали? Что вам тут нужно и всё такое.

– Подождите. Эти люди при погонах, при власти знали, что вы убитая горем мать?

– Да.

– И они такое себе позволяли поведение?

– Да. Он говорит: «Я ничего не знаю». Опять пришлось зайти и написать заявление прокурору, чтобы нам предоставили материалы для ознакомления. Несём ему, а он говорит: «Через неделю вышлем». Я говорю: «А ничего, что мы из Уфы вообще за 200 км сюда приехали? Я уже еле на ногах стою».

Что это такое? Немедленно мне документ! Он говорит, мол, нет, вот нет, и всё. Я пошла опять к прокурору. Опять с прокурором я прямо уже стучала кулаком по столу – немедленно, немедленно мне отдайте материалы для ознакомления. Ну, потом он уже дал ему указание, тот пошёл в архив. А они уже всё сдали в архив, оказывается. Принёс. Мы стояли там, где лестничная клетка, нам даже стулья не предложили.

Я четыре часа простояла на ногах вместе с адвокатом. И вот он туда ходил, потом пришёл, закрылся у себя в кабинете, что-то там судорожно правил. Потом только нас пригласил, мы начали знакомиться и делать фотокопии. Узнали, что, оказывается, все документы были сданы в архив, потому как состава преступления нет.

– То есть смерть не по криминальным причинам?

– Да, отсутствие состава преступления, поэтому дело не возбуждено. Там бумажка Гаянова, следователя этого, лежит. А эти, прокуратура, узаконили и сдали в архив.

– Я понял, эту историю мы дальше уже расписывали. Это сейчас уже закольцевавшаяся история в юридическом смысле. Сейчас какая стадия? Нияз, расскажите, пожалуйста.

Нияз Мансуров: – А сейчас стадия такая, что по статье 238 УК РФ по сиделке Умурзаковой дело вернули на новое расследование. Верховный суд РБ согласился с нашими доводами.

Решением суда в Туймазах был вынесен приговор по ст. 238 УК РФ в отношении сиделки. Ей дали три года условно. С этим приговором мы не согласились, а обжаловали.

– Стоп. Туймазинский суд, получается, так или иначе осудил сиделку? Он признаёт то, что смерть все-таки носила криминальный характер?

– Да, он это признаёт, случился приговор.

– А вы не согласились, обжаловали его в Верховном суде РБ. Верховный суд с вашими доводами согласился и вернул дело на дорасследование?

– Да, именно на новое расследование.

– Как я понимаю, есть внимание господина Бастрыкина к этой истории?

– Да, есть. К нему обращались в приёмную. Мы с Райсой Зуфаровной записывали видео и отправляли его в СМИ. Обращались к президенту. Множество раз обращались к Бастрыкину из-за того, что это не одно преступление, там их несколько. Давайте перечислим.

Здесь и хищение пенсий детей-инвалидов. Это и Тимашев тот, что подделал заключение. Потом имеется халатность со стороны руководства Серафимовского дома-интерната. Вот по этому всему мы просили возбудить уголовные дела.

И Следственный комитет России с нами согласился, что есть в действиях руководства состав преступления, и в отношении директора этого дома-интерната возбудили уголовное дело по ст. 159 УК РФ – по хищению денежных средств ребёнка и по статье о халатности.

– Даже не углубляясь в обстоятельства этой трагедии, мы понимаем, что по факту ребёнок был в помещении без надзора, был даже привязан. Какой бы эта смерть не была, криминальной или некриминальной, но она наступила в стенах того заведения. У меня вопрос уже к Райсе Зуфаровне. Райса-апай, скажите мне, пожалуйста, хоть одно должностное лицо перед вами извинилось, попыталось с вами как-то по-человечески поговорить? Следком, прокуратура, кто-то из этого интерната? Кто-то из Минсемьи РБ, сама Ленара Иванова?

– Единственное, я благодарна тогдашнему руководителю следственного управления Чернятьеву Денису Николаевичу, который возбудил уголовное дело после того, как мы приехали из Туймазов. Он нас принял 20 апреля 2022 года, а 25 апреля было возбуждено уголовное дело.

Он там прямо при нас, когда личный приём проходил, зачитал объяснения следователя Гаянова. Было написано, что якобы мой ребёнок закрылся в туалете, а пока дверь открывали, он упал и умер. Это было, я не знаю, такое… Ну, издевательство. Он же понимал, что это дичь. 

Я хочу сказать, что в таких заведениях никаких задвижек вообще не должно быть. Это во-первых. Во-вторых, у меня ребёнок в силу своего заболевания просто не мог сам закрыться где-то.

Потом я Чернятьеву предоставила фотографии, которые сейчас вам показывала. Он посмотрел и ужаснулся. Говорит: «Это что такое?» Это было в морге, я ребёнка сфотографировала при свидетелях. Я ему всё объяснила. Он выслушал меня и сказал: «Немедленно возбудите уголовное дело». И вот, только через три месяца возбудили уголовное дело.

До тех пор от меня скрывали экспертизу. С ней ознакомили меня 29 апреля, когда оформляли возбуждение уголовного дела. Я прочитала и очень сильно удивилась. Там пишется, что якобы у ребёнка сломаны рёбра. Но не пишется, что у него вся щитовидка была переломана. Пишется, что очень много кровоподтёков, ран. Там живого места не было. И на теменной части, на спине, на ногах, на руках, на лице. Это всё он описывает.

И странгуляционную борозду тоже описывает. А потом в своих выводах пишет, как будто их нет. Там же провели гистологию. Оказалось, что ребенок был инфицирован, у него микоплазмоз и грамположительные клетки нашли. А ещё дистрофию. Его довели до полного дистрофического состояния. Дистрофия печени и почек. Но вот это всё не было учтено в выводах.

– По поводу экспертиз и всех этих нестыковок мы поговорим с Ниязом. А сейчас хотелось бы до конца понять, кто-нибудь от имени министерства или от самого учреждения с вами разговаривал, извинялся? Какое-то понимание или участие с их стороны ощутили за все эти годы?

– Нет. Ни разу. После Чернятьева вообще больше ни разу. Следователь Рублёв как-то ещё более-менее обходился со мной. Это первый следователь. Потом он ушёл на СВО. Его начальник Шакиров в другой отдел перевёлся. Назначили Глухова и Беляева, это какие-то совершенно бездушные люди.

– Они бездушные люди, это так и должно быть. Это правоохранительная машина, она должна быть бездушной. Я не про них. Серафимовский интернат  относится к Министерству семьи, труда и социальной поддержки. Туда возили первую леди Каринэ Хабирову. Туда привозили Нюту Федермессер. Про вашу беду знают все. Министр Ленара Иванова хоть раз вам позвонила? Тёплое слово сказала?

– Ни разу. И даже письма, которые я получала из министерства, все подписывались заместителем Арслановым.

Они не хотят разговаривать. Ни сотрудники интерната, ни руководство – никто не то что не извинился, даже соболезнования мне не принесли до сих пор.

– Понял. Перепрыгнем. В деле, я так понимаю, несколько экспертиз. Они все друг другу противоречат. Какая-то даже проводилась вне Республики Башкортостан. Расскажите об этих нюансах.

– Первую экспертизу провёл патологоанатом Тимашев. Вторая экспертиза, на Цветочной в Уфе, проведена экспертом Пугиным. Третья – это Екатеринбург. И четвёртая экспертиза была уже в Санкт-Петербурге.

– Все эти экспертизы как противоречат?

– Например, Тимашев написал, что рёбра сломаны. И написал дописку такую в кавычках: «реанимационные».

– Это когда ему делали искусственное дыхание, могли сломать?

– Да. Но вот после его эксгумации, уже когда на Цветочной делали экспертизу, то написали, что рёбра целы. То есть они, извините, у покойного тела восстановились? Да, и для чего тогда Тимашев помечал, что это реанимационные переломы? Зачем прикрывать действия врачей? Ну, которые делали реанимацию. 

Потом уже была эта судмедэкспертиза в Екатеринбурге – и они все признали, что признаков насильственной смерти не было. И только в Петербурге профессора с пятидесятилетним стажем – Гаврилов, Мишин, ещё ряд профессоров – пришли к выводу, что ребёнок был задушен. Задушен в горизонтальном положении сверху вниз. То есть ребёнка положили и прямо задушили верёвкой.

– Подождите, это пока выводы экспертов, это ещё пока не выводы суда. Я понимаю ваши эмоции, но мы пока не можем прямо никого обвинять. Но обратим внимание сразу на несколько моментов.

Первое – нежелание на первичном этапе правоохранительных органов возбуждать уголовное дело. Второй момент – бездушное отношение. Третий – как будто под это нежелание возбуждать уголовное дело сделана первичная экспертиза. Я правильно всё понимаю и перечисляю?

– Есть явные нестыковки. Когда мы у Тимашева спросили, почему в петербургской экспертизе сказано, что щитовидка сломана, он ответил, что это он ее сломал. А потом туда же положил. И об этом в заключении не написал. Причём по правилам он должен был составить акт о том, что при вскрытии сломалось что-то. Он должен был это зафиксировать. Этого не сделано. Я спросил, почему он этого не сделал? И он мне ответил буквально, что все равно мы бы ему не поверили.

– Ну это, как минимум, дисциплинарная ответственность?

– Нет, это уголовное, потому что заключение по уголовному делу. Ложное заключение, получается. И писал, что рёбра сломаны, а они оказались целыми – это тоже ложное заключение. Вот мы и добиваемся того, чтобы в отношении Тимашева возбудили уголовное дело.

– История многогранная, и я понимаю, что она не только про вашего Эрика. А про общую беду. Мы отворачиваемся от таких тем, они тяжёлые. Как-то в своём уютном мирке не хочется их видеть и замечать. Но это болезненно. Райса Зуфаровна, все эти годы вы идёте и идёте. Мальчика уже нет, а вы продолжаете эту историю. Я понимаю, что, наверное, вам не хватает ни времени, ни средств.

Поэтому обращусь к нашим читателям и зрителям. У кого будет возможность, обязательно помогите Райсе Гайфуллиной. Где-то, может быть, тёплым словом, где-то финансовой поддержкой, консультацией.

А сами вы как вообще вывозите эту историю?

– Я вообще не знаю, как я живу. Но не могу бросить это дело. Как я потом буду жить? Как можно оставить такое чудовищное преступление по отношению к больному ребёнку, незащищённому? Вообще, к больным детям. Ведь кроме моего ребёнка там много детей страдают. Дети недоедали. Сейчас, может быть, всё в порядке, я не знаю – мне постоянно министерство отписывается, что они там наладили питание шестиразовое и всё такое.

В прошлом году ребёнок там игрушки проглотил. У него из желудка это всё вытащили. И вот он лежал в больнице – одни кости. Ребёнок гнил, лежал там. И кому это нужно? Никому не нужно. Это публиковали туймазинские общественники.

После гибели моего ребёнка я начала всю эту историю раскапывать в Интернете и по допросам сделала выводы. Были допросы с нашим участием, как с потерпевшей стороной. Благотворительный фонд «Дорога жизни» приезжал туда. Они опубликовали статью, где описываются все ужасы лечения и содержания детей. Очень много жалоб от неравнодушных сотрудников. Очень много они рассказывали на суде, мне, на допросах. Много они жаловались министру всем коллективом, обращались к Ленаре Ивановой.

Туда ещё приезжали представители благотворительного фонда из Самары, «Эвита», которые также написали разгромную статью. Потом руководитель этого фонда написала мне с просьбой убрать репост и не выносить сор из избы.

Оказывается, ужасающее содержание больных детей в социальных учреждениях – это сор из избы?

Это ей велело Министерство здравоохранения и Министерство труда во главе с Ивановой. Вот лично ей велели убрать. Она говорит мне: «Я вынуждена была убрать эту статью. Но что там творилось – я всё это видела». Это уже даже после гибели моего ребёнка происходило и продолжалось.

Там нормальные, конечно, педагоги. Я с ними много лет общалась. Например, Батырова Альбина Мухаметовна, непосредственный педагог, много лет была у Эрика воспитателем, поддерживала нас. Кстати, это она мне посоветовала осмотреть ребёнка в морге. Она в суде так и сказала: «Да, я позвонила, чтобы она проверила ребёнка в морге».

Так вот, я не могу это всё оставить. Я не знаю, что будет со мной и в будущем. Но пока вот эти все люди, которые издевались над детьми, которые прикрывали это страшное преступление, местный следком и прокуратура – в том числе тот же Тимашев, фельдшер скорой помощи, госпожа Иванова – все не понесут соответствующее наказание, я не успокоюсь.

Это я всем говорю и всем обещаю. Я дважды была в Москве на приёме в Администрации Президента РФ. Десятки раз писала письма Бастрыкину и в Генпрокуратуру. Десятки писем уполномоченному по правам ребёнка и в Государственную Думу РФ несколько раз.

– Простите, прерву. Тогдашний детский омбудсмен Милана Скоробогатова или нынешний детский омбудсмен, госпожа Панчихина, с вами на связь выходили?

– Нет. Никто. Единственное, что знаю про Панчихину, что на ютубе, когда возбудили уголовное дело по поводу смерти ребёнка, появилось её интервью с иноагентом Карауловым*, где она сказала, что вообще ничего не знала.

– На этом сегодняшнее наше общение будем завершать. Назвать это словом “интервью” сложно. Мы сейчас в очередной раз обсуждаем нашу общую боль. Успехов здесь сложно пожелать, но сил, бодрости духа я вам всё-таки пожелаю.

Нияз Мансуров: – Я бы хотел ещё пару слов добавить, чтобы резюмировать. Райса Зуфаровна в данном случае не просит от следственных органов ничего сверх того, что они должны делать. Здесь она просит всесторонне, полно и объективно подойти к расследованию данного преступления. Если этот Тимашев дал ложное заключение, он должен быть привлечён к ответственности.

Если пенсии детей похищаются, то они должны быть возмещены. Это же пенсия не только одного ребёнка. Это ладно, они уголовное дело расследовали и отправили там в суд по Эрнесту. А если поднять всю финансово-хозяйственную деятельность? Допустим, за период с 2006 года, когда дети должны были там находиться бесплатно по постановлению правительства № 214 от 2006 года. Они, получается, у 75% детей забирают пенсии себе и куда-то их девают?

Полную бухгалтерскую ревизию можно провести – а там не одно, а десятки преступлений. Это всё не делается в рамках одного дела. Необходимо полно, всесторонне, законно и объективно подойти к расследованию. Райса Зуфаровна добивается именно того, чтобы провели все эти экспертизы, чтобы были выявлены все те, кто похищает денежные средства у этого незащищённого слоя населения. У детей, которые не могут о себе позаботиться. Об этом должны позаботиться взрослые.

От автора. Райса Гайфуллина в результате четырёх лет своей борьбы испытывает большие финансовые затруднения – она оказалась на грани нищеты. Она не умеет просить, потому что в свое время ей было во многом отказано. Райса Зуфаровна занимается авторским скульптурно-буккальным массажем. Это действительно очень эффективный массаж для лица. И придя к ней на сеанс, кроме пользы для себя, вы окажете ей большую помощь. А кто желает, тот может просто напрямую помочь финансами.

Банк Уралсиб
Номер карты 2200 1902 6277 91 53
RAISA GAYFULLINA

Пометка при переводе «благотворительность».

* Андрей Караулов внесен Минюстом РФ в перечень иностранных агентов