Беседа о практике уголовных дел по организации преступных сообществ стала первой в цикле совместного проекта издания и юриста Виталия Буркина «Защита Буркина». Как из «мафиозной» 210-я статья Уголовного кодекса РФ превратилась в инструмент уничтожения бизнеса и почему нужно бить в набат уже сейчас? Об этом и не только говорим в первом выпуске.
Россия лидирует по мафии?
Рамиль Рахматов: – Виталий, здравствуйте. Регулярно отслеживая посты в твоём канале «Строптивый адвокат», я обратил внимание, как деградирует вся правоохранительная система в нашей стране. Это оставляет очень маленький коридор возможностей для защиты. Тем не менее, ты концентрируешься на аспектах, на конкретных статьях или кейсах, которые сегодня нужно изучать и уделять им большое внимание, дабы они не превратились из негативных тенденций в страшную действительность. Одна из таких тем – практика в рамках статьи 210 УК РФ об организации преступных сообществ. Почему именно 210-я статья? Какие кейсы тебя зацепили?
Виталий Буркин, старший партнер юридического бюро «Буркин и партнеры»: – Ситуация просто катастрофическая. Статья 210 УК РФ ввела уголовную ответственность за создание преступного сообщества. Есть организованная группа, а есть преступное сообщество. Преступное сообщество – это совокупность нескольких организованных групп. По идее законодателей это такая организация, которая имеет строгую иерархичность, распределение функционала между разными подразделениями, все члены сообщества понимают, что эта организация занимается только преступлениями. Ну, например, подпольной трансплантацией органов. Одни занимаются вербовкой пациентов, другие – непосредственно самими операциями. Третьи – запугиванием и убийствами. Любой, кто имеет отношение к деятельности этой организации, понимает, что она такая.
Естественно, к такой деятельности могут относиться наркокартели. При каких-то условиях сюда может попасть торговля водительскими правами. Можно приводить много примеров.
Но у нас распространили статью 210 УК РФ на представителей бизнеса. Скоро, наверное, четыре бабушки с семечками будут торговать на базаре. Двоим пришьют одну преступную группу, оставшимся – ещё одну. Вместе – преступная организация, преступное сообщество.
Стали преодолевать запрет на арест по экономическим преступлениям и всем подряд стали вменять преступную организацию. Формально для того, чтобы показать преступную организацию, достаточно четырёх человек.
Для преступного сообщества необходимо как минимум два структурных подразделения. А на практике начальник с секретарём – это одно структурное подразделение, два водителя – это второе структурное подразделение. Они создали вместе преступное сообщество. Организатор этого преступного сообщества – директор.
Я немного утрирую, но доходят до суда и такие обвинения. Где-то они рассыпаются, где-то судьи говорят: «Ну, вы совсем там легко дали». Да, действительно, преступление было, но это не преступное сообщество. Но проблема-то в том, что пока расследовалось дело (часто 3-4 года) люди по сути отбыли своё наказание за то преступление, которого они не совершали – за «преступное сообщество». Если бы им не вменяли эту статью, они бы не находились в изоляторе.
– Я правильно понимаю, что это особо тяжкая статья уголовного кодекса, соответственно, подразумевается, что львиная доля мер пресечения – это обязательно СИЗО?
– Да, СИЗО. Во-вторых, 210-я статья УК РФ вменяется как отдельное преступление. Это и те преступления, которые они совершают, в целях которых они и создали преступное сообщество. Сроки просто гигантские.
Главные фигуранты, в отношении которых идёт вот это уголовное преследование, оказываются в СИЗО. А те люди, которые дают вымышленные показания, необязательно направляются в СИЗО. Например, секретари, водители, уборщицы – они, как правило, получают подписки о невыезде, если подписывают вымышленные показания о том, что да, я осознавала, что я состою тут в преступной организации, раз в неделю я носила что-то, брала какой-то пакет и относила его куда-то. Мол, я осознавала, что там находятся денежные средства, которые являлись предметом подкупа и так далее. То есть абсолютный вымысел – всё это ложится в обвинение.
И я вот уже лет пять освещаю постоянно такие дела по всей стране. Если статистику поднять, то окажется, что наша страна – мировой лидер по организованной преступности. Едва ли не каждый второй – участник мафии по версии правоохранительных органов.
– Правильно ли я понял, что эти самые участники преступных сообществ, их главари – это не братки из девяностых в малиновых пиджаках, а вполне себе респектабельные люди, бизнесмены?
– Разумеется. Это участники коммерческих организаций, а также их подчинённые. Я не смог пройти мимо того, что сейчас, например, происходит в Ставропольском крае. Две коммерческие организации признали структурными подразделениями единого преступного сообщества, вменили статью 210. Кто подписал показания – не в изоляторе. А кто не признает вину – они в СИЗО.
В 2019 году в статью 210 УК РФ ввели примечание о том, что нельзя ее применять к деятельности коммерческих структур. Если только сама коммерческая структура изначально не была создана для того, чтобы выполнять преступную деятельность. Мы это легко можем определить. Организация создана лет десять назад, занималась реально хозяйственной деятельностью. Потом что-то произошло. Кто-то посредством заключения договора с государством похитил 500 тысяч или 5 млн руб. Мы прекрасно видим, что не для этого создавалась эта коммерческая организация, у неё огромные обороты – и вот 5 млн ущерба. Однако это не является препятствием для того, чтобы привлекать всех: директоров, учредителей, весь персонал по статье 210. Всех держат в изоляторе, несмотря на законодательный запрет с 2019 года.
В мае этого года, спустя аж 7 лет, Пленум Верховного Суда РФ внёс постановление о том, что нельзя так делать. Но это не пресекло действующих обвинений. Я думаю, оно не станет основанием для пересмотра состоявшихся приговоров. А их уже сотни может быть у нас – тех, где по 210-й людей признали виновными.
Эта практика является антиправовой и незаконной. Тут нет спора, дискуссии о том, что надо менять закон, правовые нормы. Ничего не надо менять. У нас просто работает антиправовая, незаконная практика. Коммерческие организации не могут признаваться структурным подразделением преступного сообщества.
В Ставропольском крае сейчас расследуется уголовное дело, где абсолютно нормальные, реальные коммерческие организации стали структурными подразделениями преступного сообщества. Дело расследуется 5 лет – по 3-3,5 года люди уже в изоляторе. Штампуют продления сроков содержания под стражей судьи «с закрытыми глазами». К сожалению, пока ничего с этим явлением не сделаешь.
– Разве у нас по УПК РФ такие сроки содержания в СИЗО есть?
– У них истекли все сроки предельного содержания под стражей. Но что для нашего правоохранителя закон? Закон с помощью лёгких манипуляций можно обойти. Допустим, УПК РФ гласит, что предельный срок – 18 месяцев. Но если обвиняемый приступил к ознакомлению с делом, закончены следственные действия, то дальше можно продлевать.
Самое главное – в этот срок надо успеть приступить к ознакомлению. А потом, как трактуют у нас законодательство правоохранители и прокуроры, можно опять возобновить расследование и держать сколько угодно людей под стражей. Это абсолютно незаконно, противоречит как чёткому законодательному предписанию, так и вообще духу закона.
Ровно вот это сейчас происходит в Ставрополе. И Пруфы писали про это дело, и многие издания в России. Но люди находятся под стражей.
– Касательно этого кейса – какие-то страшные структуры задействованы. Северо-Кавказское управление МВД РФ по всему округу, прокуратура региона, Генеральная Прокуратура РФ…
– Там словно бандитизм какой-то расследуется. Это извращение самой идеи правосудия. Если сейчас спросить, то они сухо ответят: «У нас 210-я статья – это преступная организация». А чем занималась эта преступная организация? В клинике, которая принадлежат Ирине Болотовой, которую сейчас держат в изоляторе, были приписки относительно количества больных. С помощью этих приписок лишние деньги получали с казны.
Сделали вы эти приписки – совершили хищение. Здесь может быть 159-я статья о мошенничестве, 160-я о хищении путём обмана. Но никакой речи о преступном сообществе здесь быть не может. Причём тут сама Болотова, хозяйка этой клиники? Наёмный персонал допускал приписки, чтобы, может быть, премии какие-то получить. Но с помощью этого бесконечного содержания в изоляторах от разных фигурантов добиваются признательных показаний о том, что якобы это всё было организовано Болотовой и её супругом.
Но главный порок какой? Никто из следствия не утверждает, что клиника была создана для хищения. Клиника нормальная, была реклама, маркетинг, найм сотрудников, всё работало нормально. Клиника существовала не один год. Нормальная коммерческая структура.
Но это преступное сообщество по версии наших правоохранителей. Словно у нас такие высокие следственные органы уровня округа и существуют для того, чтобы расследовать такие дела и людей годами держать в изоляторах.
Надзор иссяк
– А как же надзор?
– Надзор у нас иссяк! Давно была речь о том, что не может быть обвинителем и надзором один орган в лице прокуратуры. Эти функции надо разделить. По сути, прокуратура больше не является надзорным органом, следящим за соблюдением закона – она является заинтересованной стороной в уголовном преследовании людей. Я так понимаю, главный показатель – это количество привлечённых, посаженных и так далее.
– У адвокатов руки-то не должны отпускаться. А что должен в этих реалиях думать простой гражданин?
– Это тема отдельного большого разговора. Мы об этом говорили, к сожалению, не раз. И будем еще говорить. Методы, которые применяются адвокатами, неэффективные и нерабочие. Какую бы идеальную защиту ты ни выстроил, к сожалению, результата добиться практически невозможно. Единственное, что у нас сейчас работает – это огласка. Ты как журналист и судебный репортёр знаешь, что разрешали самые сложные вопросы только при хорошей огласке. Редко можно добиться чего-либо без нее. Особенно, когда имеет место проявление круговой поруки. Вот сидят судьи, краевой суд, апелляционный суд, прокуроры – всё, кольцо замкнулось. Нет там людей, которые вот проявят принципиальность и скажут: «Слушайте, а за что вы тут вообще маринуете людей?» У вас онкобольная сидит, человек несудимый. Это все коммерсанты, нет бандитов, нет рецидивистов. То есть нет никакой целесообразности. Все это понимают. И самое интересное – другая часть членов этого «преступного сообщества» находится на свободе. Те, которые подписали показания о том, что они якобы осознавали, что являлись членами преступного сообщества. Тяжесть обвинения не является основанием для содержания под стражей в отношении одних участников, а в отношении других является. Такие двойные-тройные стандарты – вот наша самая главная беда.
Читайте также
- «Сроки вышли, а прокуратура молчит»: Путина просят вмешаться в мутное дело об «ОПГ» с удержанием в СИЗО онкобольной
Руки не опускаем
– Обозначу момент, что мы часто знаем о происходящем уголовном произволе. Бывает резонанс по экономическим спорам, там большие деньги. Но от уголовных историй, в том числе происходящих с нашими знакомыми, люди отворачиваются, мы будто стараемся этого не замечать. Почему это страшно?
– Да, практически исчезла с полос СМИ общественно-политическая дискуссия относительно уголовного судопроизводства и правоприменения. Всё ограничивается размещением пресс-релизов о том, что кого-то привлекли, осудили, посадили. Нет абсолютно обсуждения, нет свежего взгляда на тот или иной приговор. Это отвратительно, это очень тяжело и плохо.
Вроде бы нет прямого запрета для журналистов. Но словно какой-то страх сидит. Самоцензура? Это первое. Второе. Ушли журналисты в возрасте от 40 до 60 лет, пришла молодёжь. А у них нет знаний и представлений. Надо компетенции же иметь, чтобы осветить судебный процесс и дать правильное мнение, заключение относительно происходящего. Уровень упал. И всё привело к тому, что нет практически освещения, нет обсуждения. Вот я у себя на канале что-то обсуждаю, освещаю. 5-7 лет назад подхватывали СМИ. Сейчас пишет одно-два издания, какие-то соцсети, а иной раз вообще никто ничего не берёт. Будто какая-то тема опасная или неугодная.
– На этом моменте я напомню название твоего канала – «Строптивый адвокат». А наша рубрика будет называться «Защита Буркина». Тут всё-таки я попытаюсь и свои пять копеек вставить. Во-первых, есть в целом деградация правоохранительной и судебной системы, к сожалению. Так же, как и судебной журналистики.
Нет никакого прямого запрета, на мой взгляд, у самих журналистов действительно включается самоцензура. Это первый фактор. Второй –есть профессиональная деградация. Проще перепечатать какой-то пресс-релиз – и все. Все довольны, заметка сделана, заголовок громкий. Мало кто хочет идти на процесс, разбираться подробно в деталях самих историй, в деталях процессуальных. Никто не хочет себя вот этим утруждать.
– Однако следует заключить, что не стоит падать духом. Есть немалое количество дел, которые освещали другие защитники, адвокаты, журналисты. Есть немалое количество дел, которые освещал я или осуществлял защиту. И мы добивались потрясающих результатов – благодаря грамотным, слаженным действиям. Поэтому духом не падаем.
