Фото Пруфы.рф
Рамиль Рахматов: – Райса Зуфаровна, так получилось, что мы с вами знакомы более 15 лет. И я помню тот день, когда вы мне рассказали, что ваш приёмный сын Эрнест погиб в стенах специализированного дома-интерната в селе Серафимовка Тумайзинского района.
Прошли годы, и мы должны читателю рассказать всю эту историю сначала. Как вы вообще приняли решение взять приёмного ребёнка? Почему для вас это было важно? Как вы жили с Эрнестом?
Райса Гайфуллина: – Я очень хотела детей, но, к сожалению, судьба распорядилась по-своему. И я решила в 2009 году усыновить ребёнка. Мне дали направление в роддом №4. Там были новорожденные дети, отказные, и я туда поехала. Мне мальчик понравился очень. Ему было всего восемнадцать дней. Он всё поворачивался ко мне и улыбался – я решила, что это моя судьба.
Мама отказалась от него. Почему отказалась, мне не сказали. Потом, после знакомства с ребёнком, я дала согласие, что возьму его, усыновлю. И началось оформление документов.
Оформили документы, я его забрала домой 25 февраля. Тогда и дату рождения поставили – именно 25 февраля. А так он родился чуть раньше.
Вот. Мы были счастливы, конечно, очень. Этого даже не описать. К нам приходили друзья. Приехала моя мама, помогала мне. Но уже в апреле у ребёнка случился первый приступ. Я тогда не знала, что это такое. Он вдруг обмяк и как будто потерял сознание.
Я позвонила в скорую помощь, приехали из 17-й больницы. Там нам поставили диагноз – эпилепсия. Было очень страшно, но я лечила его, ухаживала за ним.
Читайте также
- Москву не отпускает история со странной смертью 13-летнего ребенка-инвалида в башкирском интернатеМы где-то около двух лет почти не выходили из больниц, у него постоянно случались приступы. Никак не могли подобрать подходящие лекарства. В итоге невролог, наконец, назначила Кепру, её мы покупали за свой счёт.
После этого у ребёнка почти прекратились приступы эпилепсии. Но его развитие остановилось. Вот как был на уровне одного года, так и остался. У него всегда был приоткрытый рот. И он ничего не понимал.
Ходить он разучился, потом, к трём годам, еле-еле научился снова. Я с ним много работала, кое-как его всё-таки научила ходить. Походка, конечно, была шаткая, но хоть сам. Потом начались у меня проблемы с деньгами. Денег не хватало, а материнского капитала я не получила – тогда их ещё не давали. Никаких пособий нам не назначили. Я ходила в социальный фонд, думала, может, хоть какое-то пособие будет. Они подсчитали – мне тогда ежемесячно какая-то маленькая сумма выплачивалась, как к декретному отпуску, а я ещё была и на пенсии, у меня пенсия тогда составляла 4 тысячи рублей. Сказали, мол, у вас доход позволяет – вам ничего не положено. Короче, эти несчастные 100 рублей, которые могли там ежемесячно давать, мне даже в них отказали. Я вынуждена была выйти на работу и определить его рядом со мной в Дом ребёнка на Авроре, где я живу. Обратилась к главе администрации Кировского района, мне разрешили.
– Просто давайте здесь подчеркнём один момент. Ребёнок не мог пойти в общеобразовательное заведение, потому что специфичный. Сидеть дома с ним на вашу пенсию вы уже физически не могли, вам всё равно нужно было выходить на работу.
– Да, тогда ещё мама заболела, тут ещё и ей лекарства были нужны. Ну, вы же знаете, пенсия у нас какая низкая. Она видела, в каком я состоянии, очень сильно переживала.
Сначала я нанимала няню. Но потом уже и няню невозможно было нанимать, и получилось, что мы остались вообще без средств к существованию.
Поэтому я вынуждена была определить ребёнка рядом, в Дом ребёнка. Я туда ходила постоянно, по выходным, вечерами, как только есть возможность – я приходила. Одежду всю приносила, сама всё обеспечивала на 100%. Еду там вкусную, домашнюю – всё готовила, тоже приносила. Это все могут подтвердить – воспитатели, нянечки, все они знают.
– А как Эрнест оказался в Серафимовке? Вы говорите, он сначала на Авроре был?
– Ребёнку исполнилось 5 лет. И то директор Уфимского интерната ещё терпела – я просила подождать, говорила, что попробую договориться, чтобы его в Уфе оставили. Бросить работу я тоже не могла. У меня было много очень кредитов, потому что за ребёнком надо было ухаживать, сами понимаете, сколько нужно лекарств покупать.
И вот, она терпела полгода почти что, говорила, мол, ладно, давай, договаривайся. Я обращалась в Минобразования РБ, в Министерство здравоохранения РБ, но мне все отказали. И даже к некоторым депутатам Госдумы РФ обращалась, но никто не помог. Поэтому была вынуждена согласиться на перевод из Дома ребенка.
– Здесь уточним. В Доме ребенка в 5 лет уже нельзя находиться. Плюс, если ребёнок с такими особенностями, то он должен уже всё равно к этому возрасту быть в специализированном учреждении? Я правильно все понимаю?
– Да. Я очень хотела оставить сына в Уфе. Сейчас я не знаю, есть ли у нас такие коррекционные интернаты, тогда на Зорге был. Хотела там оставить, сама к директору ездила. Сначала она вроде согласилась, а потом отказала.
– В каком году это происходило?
– В 2014 году. Когда он всё-таки оказался в интернате в Серафимовке, я ездила туда регулярно, раз в месяц-полтора. Стопроцентно ребёнка сама обеспечивала одеждой, ортопедической обувью, памперсами, гигиеническими средствами, вплоть до мыла, шампуней и так далее. С четырьмя пересадками ездила, с неподъёмной сумкой. Потом начала ездить уже на региональном такси. Естественно, денег очень много уходило. Всего, что зарабатывала, не хватало — брала кредиты, занимала у друзей, у родственников. Мама свою пенсию полностью мне отдавала. И всё равно не хватало.
Я продолжала заниматься лечением ребёнка. Никогда не была согласна, что он останется вот таким инвалидом. Писала письма различные, тогда же была возможность вывозить и за границу. Я и в Израиль отправляла запросы, и в Германию. Приходили ответы, но это было очень дорого. Из Германии пришел ответ на запрос в 90 тысяч евро. Таких денег у меня не было. Обратилась тогда ко всем, вплоть до президента РБ Хамитова. Год письмо гуляло по правительству, Администрации Президента – в конце концов отправили в Минздрав РБ. А Минздрав РБ – в Республиканскую детскую больницу. Из Республиканской больницы мне позвонил завотделом, мол, приходите, письмо пришло к нам. Я удивилась, пришла. А завотделом говорит: «Ну и зачем мне это отправили? Я чем могу вам помочь?»
– У вас, когда ездили в Серафимовку, сразу каких-то вопросов не возникло? Вы же всё равно заходили в эти стены, видели там детей, общались с этими педагогами. Никаких сомнений или там тревожных звоночков в голове не прозвучало?
– Я видела неуют весь, чуяла запахи. Но что мне оставалось делать? Напрямую заходила к главврачу интерната Мансуровой Халиме Сулеймановне, с врачами общалась, постоянно звонила. Вроде мой ребёнок был относительно ухожен. Но на других детей смотрела с болью в сердце. Дети были все в чёрном, неухоженные, ходили в каких-то китайских тапочках резиновых.
Но, что делать? Я же не могу всех там обеспечивать. Своего ребёнка старалась обеспечить – покупала одежду только из специализированных магазинов, чтобы было ему легко, удобно, потому что он не мог тяжёлые вещи надевать. Лёгкие, тёплые, хорошие вещи покупала. Он их не успевал износить, передавала воспитателю и медсестре, говорила, чтобы отдали там другим детям, пусть они носят.
Кстати, я забирала ребёнка оттуда много раз. Мы были на приёме в «Мать и дитя», потому что в государственных больницах для нас должного лечения не было. Пришлось записаться туда. Стояли на учёте у эпилептолога Нурмухаметовой Светланы Рафаэловны.
Я постоянно Эрика возила в Москву, Питер, Тюмень. Проходили обследования. Показывала сына профессору Гузеевой, профессору Суфиянову, профессору Дадали.
– В 2022 году, когда случилась трагедия, как вы узнали об этом? Кто вам позвонил?
– Я была дома. До этого собиралась в интернат поехать, но это ещё ковидное время считалось – его то открывали, то закрывали. Сама я не могла ребёнка забрать домой – они мне звонили, а я болела. Три месяца пролежала дома, еле выжила. И в январе, как пришла в себя чуть-чуть, собралась туда поехать. Никак не могла выехать – дороги закрыты были из-за снега, снег постоянно шёл. Потом на карантин закрыли интернат – сказали, через неделю позвонить и узнать, может быть, разрешат приехать. Помню, тогда был понедельник. А в среду раздался звонок. Позвонила медсестра и сказала, что мой ребёнок умер. От эпилепсии.
Я была в шоковом состоянии, потому что я знала, что у него приступы уже давно были купированы. Особых приступов вообще не было. Он постоянно был на лекарствах. Потом позвонила женщина. Она сказала, что она из полиции, из ОДН. Спросила: «Это ваш ребёнок? Вы ему кто? Вы где работаете?» Я говорю: «Мама я, пенсионерка, не работаю». Она даже не договорила со мной. Я услышала только, как она кому-то там сообщила «а, она, оказывается, пенсионерка». Потом она трубку бросила.
– А она даже не представилась в тот момент?
– Нет, она сказала, что из полиции. Я спросила, когда можно ребёнка забрать. Они сказали, что завтра отправляют его на вскрытие, 28-го числа можно будет приехать. Потом позвонили, сообщили мне, что место приготовили ему, потому что в Уфе в это время тоже тяжело было с местом захоронения.
Мы собрались – брат, родственники, друзья – в назначенный день поехали. А за день до этого я с подругой поехала в магазин, чтобы детям, воспитателям, кто ухаживал за ребёнком, купить гостинцы, от Эрика последний подарок…
Тут мне позвонили, я беру трубку. Незнакомый голос говорит, что странный случай – ребёнка нашли всего в крови. Мол, разденьте, посмотрите внимательно его. Я тут почти упала на пол. На следующий день поехали в город Октябрьский.
Почему тело отправили в город Октябрьский – для меня до сих пор непонятно. Туймазы и Октябрьский – это даже разные районы. Зашли в прощальную комнату. Смотрю – а у него лицо разбито, всё в крови. Зубы, рот, нижняя челюсть – вся разбитая.
Фаланги пальцев были прямо с кровоподтёками. Я до этого договорилась с интернатом, попросила, чтобы купили ему костюм, чтобы всё как положено для похорон. Они купили, одели. Он лежал в синей рубашке, ворот был доверху застёгнут. Я взяла и расстегнула ворот. Не знаю, почему. А у него – такая страшная борозда на шее. Синяя вся. Я успела это всё сфотографировать.
Подошла к врачу-эксперту и говорю: «Это что такое? Дайте мне выписку о смерти ребёнка, о причинах смерти». Он говорит: «Это Следственный комитет вам даст, я сейчас ничего не могу сказать, я ничего не знаю, надо провести экспертизу». Потом мы забрали ребёнка и увезли. В Серафимовке его похоронили.
Продолжение этой истории и полное видео беседы – в следующих публикациях