пришлите новость

Главный режиссер Башдрамтеатра: «Театр – это зеркало. Если только здесь запрещать, а в жизни закрывать глаза на проблемы, то толку не будет»

20:00, 22 сентября 2021

| c3259

Хороший спектакль начинается после того, как он закончился. Так считает главный режиссер Башкирского академического театра драмы им. М. Гафури Айрат Абушахманов. В честь открытия 102-го сезона Пруфы.рф записали с ним откровенное интервью о страхах неудач, морализаторстве, режиссерской свободе, пропаганде через постановки, задачах современного театра и почему молодых актеров должно быть больше. И главное – наш герой рассказал, почему не боится потерять работу

Главный режиссер Башдрамтеатра: «Театр – это зеркало. Если только здесь запрещать, а в жизни закрывать глаза на проблемы, то толку не будет»

 Современный театр – это не про «выпить»

– Айрат Ахтямович, три ваших последних спектакля – «Черноликие», «Гөлбостан» (Гульбостан) и «Зөләйха күҙҙәрен аса» (Зулейха открывает глаза) – имели большой успех, особенно последний. С какими чувствами вы подходите к новому сезону? Тем более, когда планка завышена, не страшно ли вам?

– У меня смешанные чувства: и радость, и волнение. Но вроде не боюсь. Съездили в Новокуйбышевск на фестиваль «Золотая маска в регионах» со спектаклем «Зулейха открывает глаза». Очень тепло принимали, долго не отпускали актеров в финале. Министр культуры Самарской области после постановки говорила слова благодарности. В октябре спектакль «Амеля» должен поехать в Кудымкар на Российский фестиваль. К сожалению, не смогли его показать в Чечне на фестивале российских национальных театров, хотя он был отобран комиссией, но не нашли денег на проезд. Зато в Крым съездили по программе «Большие гастроли».

Сейчас с труппой читаем произведения автора из Учалинского района Зифы Кадыровой. Актеры сказали, что в них есть судьбы, есть что играть, и для зрителей есть пища для души и ума. Многие драматурги отправляют мне пьесы про батыров, башкирских героев из далекого прошлого. Художественный уровень часто невысокий. Они думают, что раз мы башкирский национальный театр, то на сцене должны ставить только исторические полотна про героические личности для повышения самооценки в настоящем. Наверное, и это нужно, но я вижу тенденцию, что сегодняшний зритель хочет видеть простую жизненную историю, хочет сопереживать современному «маленькому человеку». Хотим прикоснуться к творчеству Р. Фахретдина. Планируем спектакль о семьях с детьми с аутизмом.

Мне кажется, сейчас в обществе стираются нормы морали, все спуталось, появились какие-то двойные стандарты. Мы не должны забывать, что такое хорошо и что такое плохо. Мне нравится в произведениях Кадыровой мысль о том, что каждый из нас сам автор своей жизни, и если мы это не понимаем, то кто-то другой становится автором нашей жизни, и мы исполняем чужую волю.
– Что вы не любите в человеке?

– С годами ушел юношеский максимализм, и я пришел к такой мысли: близкий человек раздражает нас теми качествами, которые мы в себе не любим, но отказываемся видеть. Судьба учит нас через отрицание. Мы получим именно то, что отрицаем. Если говорить вообще о человеке, то не люблю, когда на него нельзя положиться. Предателей не люблю, приспособленцев и лакеев.

_DSC3166.jpg

– Когда артиста на работу принимаете, то в первую очередь обращаете внимание на профессиональные или человеческие качества?

– Ужасную вещь сказать? У меня нет с ними никаких проблем, потому что я к ним вообще, как к людям не отношусь (смеется). Они для меня какие-то восхитительные инопланетяне. А иногда они дети. От них требовать нельзя того, что требуешь от взрослых. Как сказал актер Татарского театра им. Г. Камала Равиль Шарафиев: «Актерларзың гөнаһы ла сауаплы». Это означает, что даже грехи актера – милость. Они играют чужие судьбы. Не зря раньше их отдельно от остальных хоронили. Я им отдаю должное, в них есть избранность. Это магическая профессия. Наш главбух всегда полушутя говорила, что играть на сцене легко, она сама бы могла не напрягаясь. На 23 Февраля ей пришлось самой исполнить какую-то роль на капустнике. Тогда она призналась, что сильно переживала, спать не могла и, оказывается, это адская работа – выходить на сцену, где на тебя сотни людей смотрят.

У современного актера, особенно молодого, профессиональные качества должны идти рука об руку с его человеческими качествами. Ведь он не только исполнитель, марионетка, но и личность, ему есть что сказать обществу. Он стал более свободен, что ли. В советский период часто актеры-кумиры пили, гуляли, дебоширили, меняли партнеров. Такие «в жизни говно», но гениальные на сцене и на экране. Миллионы поклонниц и поклонников. Мне кажется, эта тенденция ушла из театра на российскую эстраду (смеется).
Сейчас, когда в театре устраиваем банкет после премьеры, есть проблема – некому пить. Современный театр – это не про «выпить». Менять сознание через спиртное или другие препараты не модно. Это не про творчество, это не работает. Молодые актеры воспринимают театр как институцию для исследования психологии человека. Современный театр – это группа людей, которым интересно вместе, а зрителям интересно за ними наблюдать.

Я для себя выработал критерий хорошего и плохого спектакля. Если, сидя в зрительном зале, хочу быть с той группой, которая на сцене, за кулисами, узнать их, то это хороший спектакль. Если я не с ними, то неважно, насколько гениальны актеры.

Если вернуться к вашему вопросу, то при приеме на работу смотрим дипломные спектакли актеров. Совещаемся с худсоветом. Немаловажный фактор – знание башкирского языка. К слову, мы очень долгое время не брали молодых актеров, потому что знали, что для нас готовится целый спецкурс.

– Театр испытывает кадровый голод?

– В актерском плане, скорее, нет. Больше в части специалистов по продвижению нашего товара – спектаклей (рекламщики, службы по работе со зрителями, smm-щики, менеджеры по привлечению внебюджетных средств). Наш театр более или менее благополучный, от нас актеры не уходят по собственному желанию. В провинциальных русских театрах часто текучка. Русскоговорящие актеры могут играть в любом театре страны. Башкирский актер может играть в основном в башкирском театре и в пределах республики. А вершиной башкирских театров актеры воспринимают наш.

Я считаю, то, что в театре работает много молодых, это хорошо. Они острее чувствуют про сегодня. Они больше здесь и сейчас. Все чаще ловлю себя на мысли, что с годами в сегодняшнее тащу свое прошлое. Особенно свои победы. А у более взрослых творцов это еще больше. Часто разговоры начинаются со слов «а помнишь...», и начинаются воспоминания из каких-нибудь 80-х.

_DSC3357.jpg

Неуспехом можно хорошо лечиться

– Какие проблемы вы видите в нашем обществе? В жизни Башкортостана?

– У нас еще много жестокости, местами напускная черствость. У нас не принято показывать свои позитивные чувства. Неприятие другого, отличного от себя. Повышен страх в обществе, отсюда и напряжение. Не достаточно хорошо с развитием личности, со стремлением жить осознанно, брать ответственность за то, что происходит с тобой. Неумение радоваться, быть счастливыми.
У нас богатейшая земля, по крайней мере, была. Это и счастье огромное, и испытание. Мы, коренной народ, с древних времен должны были гордиться такой землей и природой, но и не забывать, что это лакомый кусок. Важно инвестировать в личность человека, развивать его духовно, нравственно, интеллектуально.
В Красноярском ТЮЗе реализуют проект с трудными подростками. Даже полицейские признали, что театр исправляет ребят лучше, чем они. Как-то ставил спектакль в Альметьевске, где мальчика играла девушка. Вроде бы складно играет, но чего-то не хватало. Я, замучив ее на репетициях, отпустил в город наблюдать за поведением мальчиков. Потом она сама договорилась с руководством детдома, что будет читать для подопечных сказки. Она читала им книжки и одновременно наблюдала за ними. Потом вышла на сцену, и я заметил изменения. У нее внутри появилось такое понятие, как «иметь право это играть». Если раньше она была просто актрисой, которая отыграла, ничего особо не думая, то тут стала на шаг ближе к этим детям. Это и есть совмещение актерского и социального.
Сейчас мы с вами сидим на стульях из психушки – реквизитах к спектаклю «Пролетая над гнездом кукушки». Помню первые репетиции: актеры отыгрывали банальное представление обывателя о душевнобольных – головой об стену бились, странные звуки издавали, странно двигались. Все смеялись, всем весело. Но это было кривляние, и, с точки зрения морали, было неправильным. Тогда мы кое-как уговорили главврача психбольницы пустить нас в учреждение. Актеры надели халаты, их водили как практикантов по больнице. Обратно ехали в театральном автобусе все молча. Это я к тому, что роль не сыграешь так – выбежал и показал. Надо иметь внутреннее право играть это. Еще важно окунать актера в диаметрально разные роли, иначе он начнет повторяться, появляется заштампованность. Как сказал один известный режиссер, штамп – это память об успехе. Когда какой-то подход имел успех, волей-неволей начинаешь им пользоваться. На подкорке лежит успех и есть огромный страх неуспеха.

_DSC3140.jpg

В одном из репетиционных залов театра

– У вас были провалы? Какая ваша худшая работа?

– Конечно, были. Неуспехом можно хорошо лечиться. Иногда он ценнее среднего успеха. Только что-то конкретное я не вспомню и выделить плохой спектакль тоже не смогу.

Страх есть у любого творческого человека. Мне доводилось слышать от некоторых: «Я не буду играть эту роль, потому что мой зритель меня таким не поймет». Такая позиция – крест на актерской профессии. Например, Рудольф Нуреев. Величайший артист балета, гений, любимец миллионов на пике популярности просит хореографа Флеминга Флиндта поставить ему авангардный балет. Выбор пал на «Шинель» Н. Гоголя. Нурееву роль Акакия Акакиевича, где он выглядел таким несуразным (по сценарию), очень нравилась. В день премьеры, когда еще даже не закончился балет, зал освистал его. Потому что они привыкли видеть его в роли красивого героя. Но Рудольф на поклоне показал им средний палец и молча ушел. Он сделал правильно. Нельзя быть лакеем зрителя.
Проводят исследования вкуса зрителей по их ответам и пытаются угадать с репертуаром. Скажу вам по секрету – это бесполезно. Зритель сам не знает, что хочет и никогда не узнает. Он хочет только одного – соприкоснуться с личностью творца, который на некоторое время вышибет его из рутинной жизни. А вот как это сделать – задача самого театра. Рецептов нет. Хороший спектакль начинается после того, как он закончился.     

_DSC3210.jpg 

– Что вас выбивало в последний раз из колеи?

– Есть профессиональная деформация – не могу нормально книги читать. Сразу начинается в голове инсценировка, примеряю роли. Даже смотря какие-то спектакли, думаю, как бы я сделал в том или ином эпизоде. Пока первое, что приходит на память: я учился в Москве и никак не мог найти работу, которую мог бы совмещать с учебой, чтобы перевести семью из Уфы. К весне, почти через год, устроился дворником и мне дали жилье. Я наверно где-то внутри скучал по ним, но насыщенный учебный процесс не давал времени думать об этом. И вот я однажды посмотрел фильм «Рассекая волны» Ларса фон Триера, и вот не знаю, что произошло, но пришел в себя, когда на вокзале билет в Уфу покупал. «Айрат, подожди. Сессия начинается, ты не можешь поехать домой», – думаю я. Не уехал, однако дня два не ходил в университет, приходил в себя.

Спектакли для башкир 

– Вы в Башкирии главный башкирский театр и, как мне кажется, у вас нет конкурента, что может расслаблять вас.

– Ну, во-первых, самый настоящий конкурент – это ты сам себе. А если по театрам, так для нас все театры конкуренты, мы бьемся за каждого зрителя. Самое ценное – это время человека. И надо сделать что-то очень интересное, чтобы он отдал эти несколько часов именно твоему театру. Не ресторану, не прогулке, не боулингу, а именно твоему спектаклю. Что касается языковой группе зрителей, то замечаю, что в наш театр начали ходить много русскоязычных зрителей. Это видно по числу приобретаемых на спектакль переводных наушников. Если в Башдраме ставить спектакль на тематику, которую понимают только башкиры, то зритель, к сожалению, быстро исчерпывается. Поэтому нам надо ставить спектакль, который будет интересен и башкирам, и татарам, и русским.
– Изживает себя, как спектакль «Ахметзаки Валиди Тоган»?

– Ну, этот спектакль свою задачу выполнил в свое время. Он был показан на открытии международного фестиваля тюркоязычных стран-участниц «Туганлыкк», на гастролях в Казани, и самое главное – в Турции. Его посмотрели дети, сын и дочь Заки Валиди.

– Спектакль «Потомки Салавата не отступают» про генерала Минигали Шаймуратова будет иметь долгую жизнь?

– Он уже успешен. Его посмотрел Радий Хабиров, ему он очень понравился. И он порекомендовал Минобру всех школьников сводить на него. В мае его играли 12 раз. В Стерлитамаке играли на огромном стадионе. Этот спектакль давно себя окупил.

– Это так называемый госзаказ. Если исключим школьников и бюджетников, которым настоятельно рекомендуют спектакль к просмотру, то как долго он продержится на сцене?

– Это не госзаказ. Это идея, которая родилась внутри театра. Было желание поставить что-то о Шаймуратове. Думали про пьесу «Шаймуратов генерал» Ф. Булякова, но отказались, поскольку она не имеет отношения к реальным событиям. Потому решили заказать новую пьесу в документально-художественном жанре. Она делалась как проект под событие – присвоение Шаймуратову звания Героя России и возвращение Золотой звезды Героя России в Уфу. Пока эта тема актуальна, и спектакль будет жить.

_DSC3216.jpg

«Выдавливает из себя по каплям раба»

– В театре должна соблюдаться политкорректность? Многим запомнились скандальные гастроли Альметьевского татарского театра в Уфе. Тогда башкиры оскорбились из-за фразы «вонючий, вшивый башкир» в спектакле «Смелые девушки».

– Поясню. По сюжету богатый мулла – плохой, а бедные шакирды – хорошие. Среди шакирдов есть башкир. В Камаловском театре долго шел этот спектакль, и внешне шакирды были в одинаковой одежде – кушак и лапти. Не было различия между ними, как и на самом деле до революции. Художник же Альметьевского театра Валерий Яшкулов, калмык по национальности, почему-то сделал костюм башкирского шакирда в «стиле госансамбля» – лисья шапка (бүрек), тулуп, ситек (мужская обувь) и еще курай был на поясе. Такой башкир визуально – символ суверенитета. По сюжету бай ставит его на колени, плюет в него и говорит «сасык» (вонючка). Театр утверждает, что не было слова «башкорт». Но при таком костюме слово «сасык» воспринялось зрителями как оскорбление национальности. Это не намеренно сделано, это досадный просчет. Актеры Альметьевского театра до сих пор не понимают, что они сделали не так. Я им говорю: наденьте на актера бурку, папаху, национальный чеченский костюм, примерно как из ансамбля «Вайнах», в таком виде поставьте его на колени в Грозном, плюньте, назовите его вонючкой и понаблюдайте за реакцией зала. Тем не менее это очень хороший, дружелюбный театр. Там больше всего ставили режиссеры из Башкортостана. Вообще, эту историю уже пора забыть и поставить точку.

Латвийский режиссер Алвис Херманис сказал, что у него не будет политкорректности, потому что театр – это вещь субъективная и невозможно под всех подстроиться. Я считаю, что самоцензура художника важнее, чем указ сверху.
– Вы как режиссер свободны? Режиссер государственного театра может быть свободен в своем выборе?

– Не полностью. Когда ставили «Пролетая над гнездом кукушки», меня вызывали в Министерство культуры и национальной политики и спрашивали: «Ты на что намекаешь? Что Башкирия – психушка?» Мы ставили спектакль в Институте искусств. На наше счастье, на фестивале «Туганлык» мы с ним выиграли Гран-при и все основные номинации, только после этого нам дали «добро».

Театр – это диалог со зрителем, и нужно говорить о том, что его волнует. Например, башкирскому зрителю, наверное, будет далека тема ЛГБТ. Нет, пара заинтересованных зрителей, конечно, найдется. Можно из этого сделать шок, скандал, но это будет раздуто. Мустай Карим говорил, что определяет нравственный уровень спектакля, мысленно посадив рядом с собой маму и дочь. Если перед ними ему не стыдно, значит, это хороший спектакль. Он, конечно, человек старой закалки, и нормы морали с тех пор немного поменялись. Я видел классный спектакль, где актриса играла одну сцену голая. Но она играла суть и не думала про внешний вид. Через секунду ты тоже забываешь об этом, потому что важно то, что она говорит, что у нее внутри. На другом спектакле актеры играли сцену любви и делали вид, что они голые. Актриса была одета в белье телесного цвета и постоянно думала, не открывается ли что-то лишнее. Было неловко на это смотреть, пошло и неталантливо. Закон театра таков – о чем реально думает актер, что он реально чувствует, только этим заражается зритель, а не тем, что якобы предполагалось по пьесе.

Что такое свобода? Наверно же это не так – что хочу, то и делаю. Надо внутренне быть свободным.

_DSC3247.jpg

– Вы внутренне свободны?

– Ну, полностью нет, конечно. Но я стремлюсь. Как говорил А. Чехов: «Выдавливает из себя по каплям раба».

– В творческий процесс тоже вмешивается Минкультуры?

– В творческий, думаю, нет. Во всяком случае я не замечал. Но, мне кажется, они чутко следят за репертуаром ведущего театра и качеством его спектаклей. На то ведь они и учредители. Но чувство такта и понимание театральной этики не позволяют им навязывать свои вкусы и влиять на творческий процесс. Театр – это инициатива снизу, а не сверху. Это группа людей, которая что-то делает. А сверху им должны помогать. Есть тенденция, что театр место, где должно быть красиво, и все счастливы. Мне кажется, что театр – это зеркало. Если только театру запрещать, а в жизни закрывать глаза на проблемы, то толку не будет.   

Лично я не люблю, в каком бы театре ни ставил спектакль, чтобы директор заходил на репетиции, тем более без спроса. Я обычно прошу покинуть зал. Убежден, что процесс проб и репетиций очень интимен и сокровенен для актеров.

– Если вам завтра скажут: «Айрат, вот этой сцены не должно быть» – что вы сделаете?

– Буду убеждать, что эта сцена необходима, что она важна для общей идеи. Если не получится, то надо будет думать – идти на конфликт или на компромисс. Но, думаю, таких слов никто не скажет.

_DSC3369.jpg

«Мне было пофиг, где работать...»

– Согласны ли с тем, что сегодня театр перестал быть на стороне народа, а больше обслуживает чьи-то интересы, потому что сам стал частью рынка?

– Нет, не согласен. Если, конечно, речь идет о хорошем, живом театре. Театр сегодня – это прямой эфир. Это здесь и сейчас. Это про правду. Такой театр с народом. Да, есть и плохие, мертвые театры. Но там проблема, скорее, не в том, что театр обслуживает чьи-то интересы, а в том, что он опошлился, коммерциализировался и стал развращать вкус зрителя.

Часто чиновники от культуры в очень незавидном положении оказываются, они же должны реагировать на негодование общества. Надо же не накалять ситуацию, поэтому под давлением некоторых групп зрителей запрещаются спектакли. Но, слава богу, не в нашем театре. Такое мракобесие, когда сами люди пытаются все запретить, случается часто. Из-за оперы «Тангейзер» директора Новосибирского государственного академического театра оперы и балета Бориса Мездрича уволили. Это случилось под нажимом православных, за то, что в постановке Тангейзер представлен в роли продюсера, снявшего фильм «Грот Венеры», якобы о неизвестной, греховной жизни Иисуса Христа в молодости. На спектакль «Современника» «Первый хлеб» по пьесе Рината Ташимова пожаловались в генпрокуратуру за монолог Лии Ахеджаковой возле могилы ветерана ВОВ. Во время спектакля «Идеальный муж. Комедия» Константина Богомолова на сцену выскочили православные активисты с криками о попрании веры и богохульстве. Помню еще до того, как стать главным режиссером в башкирском театре, в Омске я поставил драму «Шлюхи – не огонь». Местный депутат КПРФ ехал утром на работу и увидел предпремьерную афишу. Он позвонил министру культуры и попросил снять спектакль. Оттуда уже директору театра позвонили. Но он молодец, не пошел на поводу. Он сказал, что стало даже лучше – после скандала зрителей прибавилось. Морализаторство сейчас стало модным.
– Если вам поступит госзаказ, например, откровенно похвалить партию власти, согласитесь на постановку пропаганды?

– Мне вряд ли поступит такой заказ. Я же режиссер драмы, работаю с художественным литературным материалом, не рисую плакаты, не придумываю слоганы на баннеры (смеется). Можно согласиться на что-то не совсем творческое, получить постановочные, но в спектакле извернуться и внедрить туда что-то настоящее, высокое. Но у меня вряд ли получится. Всегда, когда я иду на компромиссы или хитрость, ничего путного не выходит.

– Вы готовы уволиться, если не устроят условия?

– Я надеюсь, что в ближайшее время такого со мной не произойдет. Ведь не так много национальных режиссеров моего уровня (смеется).

Помню, мне было 30 лет, когда в первый раз назначили главным режиссером театра. Я был молодой, многие вещи решал только конфликтом. В приемную директора пинком дверь открывал, это все было от боязни проиграть ему в убеждениях. У меня в сумке всегда было заявление на увольнение, на всякий случай. И в кульминации спора, когда он применял свой козырь-аргумент, что он «первое лицо» театра и будет так, как он сказал, я вытаскивал свой контраргумент – заявление, и бросал его на стол. Дальше он рвал его и соглашался на мои условия. Но я знал, что когда-то это не сработает, и вместо того, чтобы разорвать мое заявление, он его подпишет. Этого не произошло, с ним контракт раньше не подписали. Сейчас, когда встречаемся, мы с теплотой вспоминаем о нашей работе. Но тогда я был молодой, и мне было пофиг, где работать. Главное – профессию не потерять, а не должность.

_DSC3260 (2).jpg

– У вас нет планов попробовать себя в Москве, Санкт-Петербурге или за рубежом?

– Есть. А за рубежом уже работал – и в странах СНГ, и в Европе. Все-таки я национальный режиссер и мне как-то приятнее, когда говорят, что башкирский театр стал одним из лидеров в стране среди национальных театров. Театр «туда» тянуть намного приятнее, чем просто свою карьеру. 

– Какая ваша режиссерская мечта? Какой спектакль хотите поставить?

– Все, о чем мечтаю – ставлю. Хочу воплотить что-то из Шекспира.

В любом крупном театре должны быть большой и малый залы. Малый есть у нас и в Русском драмтеатре, и в татарском «Нуре», и в Национальном молодежном. В малом зале театр ставит камерные или экспериментальные спектакли, которые нацелены не на массового потребителя, а на искушенного зрителя, для гурманов. Театру нужны такие спектакли–поиски. И малый зал – идеальная для этого площадка. Тут очень важна тишина, т. к. работа идет со словом и с атмосферой. А у нас этажом ниже располагается Госансамбль народного танца им. Ф. Гаскарова. Им тоже нужно репетировать свой репертуар. Но их вид искусства громкий, все слышно и мешает нашему зрителю и актерам. Это как пытаться убаюкать грудного ребенка и петь ему шепотом колыбельную, а этажом ниже идет шумная вечеринка. И часто зритель, купивший билет в надежде получить интеллектуальное и чувственное наслаждение, получает невроз. Я ставил спектакль в Стерлитамакском театре, который расположен под одной крышей с филармонией. Это жутко неудобно. Постоянное ощущение, что ты репетируешь на вокзале. Я много ставил в национальных республиках по России, но нигде такого не встречал. В Татарстане, в Чувашии, Удмуртии – везде драматические театры имеют свой дом.

«Каждый народ заслуживает свой театр». Если следовать этой фразе, то башкирский театрал заслуживает, с одной стороны, театр, который признан одним из лучших национальных театров в стране, получивший не одну «Золотую маску» (наивысшая национальная театральная премия России). С другой стороны, соседствующий под одной крышей с другими коллективами. Может быть, нашему зрителю нравится такой расклад или они до сих пор больше тяготеют к народному творчеству и не вкусили прелести профессионального, и ему больше нравится, когда танцуют и поют? Но драматический театр все равно, надеюсь, воспитает своего зрителя, пробьется к нему.

Знаете больше? Есть информация, которой вы можете поделиться? Напишите нам

ПОДЕЛИТЬСЯ











последние новости



Загрузка...

© Права защищены. 2021

Яндекс.Метрика